Я – Легенда! Дилогия (СИ) - Бор Жорж - Страница 85

Российская Империя

Уральский полис

Дом Строгановых

Окно кабинета Николая Алексеевича Строганова выходило прямо на заводской пояс полиса. В этот час, когда белый день уже близился к вечеру, дальние домны горели в сумерках тусклыми красными огнями, словно цепочка тлеющих углей, оставшихся от чьего‑то большого костра. Дирижабль грузовой линии, мерно покачиваясь, подходил к причальной башне рудного двора, и его тяжёлая тень медленно ползла по черепичным крышам Среднего города, накрывая их одну за другой. Сам же Николай Алексеевич стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на всё это так, как смотрят на хорошо отлаженный механизм – со сдержанной гордостью, которой иногда позволяют себе грешить люди, давно привыкшие к виду собственного богатства.

Барону Строганову шёл уже девятый десяток, однако возраст пришел к нему щадяще, без тех досадных стариковских бед, которые рано или поздно настигают даже самую крепкую породу. Седая голова у него была аккуратно подстрижена. Короткая, по‑военному, борода в три пальца, а лицо – обветренное и сухое. Как у человека, который, несмотря на высокое положение, не стесняется лишний раз проехаться по своим заводам сам. А если надо, то и по рудникам, а может быть даже по Граням. От него тянуло холодным запахом стали, сухим теплом печей и чем‑то ещё, неуловимым, что бывает только у тех, кто давно и безоговорочно считается хозяином человеческих жизней.

Кабинет был под стать хозяину. Тёмное уральское дерево, малахит на углах массивного письменного стола, две старые иконы в красном углу. Ни одной лишней безделушки, ни одного позолоченного завитка ради сомнительной красоты или статуса. Только на дальней стене, под стеклом, висела древняя грамота – пожелтевшая, с потёртой имперской печатью. Та самая, которой когда‑то ещё первому из рода Строгановых было предложено принять княжеский титул, и та самая, на которой собственной рукой прадеда было выведено короткое предложение с отказом.

С тех пор каждый Строганов, входя в этот кабинет, видел эту грамоту и понимал, что в их семье повторяется одна и та же странная привычка: всякий раз, когда Империя предлагает им взойти на ступень выше, они вежливо склоняют голову, но остаются на своем скромном месте. Со всем уважением, конечно же. Потому что в этой непонятной чужому глазу скромности было больше яда, чем в любых княжеских гербах: пусть кичатся титулами те, у кого, кроме титулов, ничего и нет; а у Строгановых есть половина Уральского хребта и большая часть населения полиса.

Двойные двери приоткрылись без стука. Здесь, в этом доме, без стука входили только двое во всём полисе, и один из них вошёл сейчас.

Алексей Фёдорович Турчанинов влетел в кабинет так, как, по правде сказать, к старшим в этих стенах входить не полагалось – быстрым шагом, в полевой длинной куртке поверх лёгкой боевой брони, с пыльными, плохо отчищенными разводами на плечах и тёмным, явно недавним пятном на правом рукаве, в котором угадывалась подсохшая кровь. Его собственная или чужая, Николай Алексеевич определять не стал.

Молодому князю было сорок восемь лет, для высшей аристократии Империи возраст, на котором можно ещё прилично иронизировать над собственной молодостью. Сейчас князь, со своей короткой стрижкой, загорелым лицом и внимательными светлыми глазами, выглядел именно тем, чем был: главой огромного промышленного рода, который при этом очень любил лично ходить в Грани и плечом к плечу со своими людьми зачищать их от иномирных тварей.

– Простите, Николай Алексеевич, – сказал он, не присаживаясь, и коротко, чисто по‑военному кивнул. – Прямо из Грани к вам. Чистили северный разлом, и тут ваше «срочно». Переодеться не успел – счёл, что не время.

Строганов наконец отвернулся от окна, неторопливо оглядел гостя: его куртку, рукав, пыль на сапогах, и едва заметно улыбнулся уголком рта. В Уральском полисе среди пяти высших родов давно установился негласный, но крепкий порядок: первым среди равных был он, Николай Алексеевич, и это признавали все, как данность, потому что выгоднее было это признавать, нежели… проиграть.

Однако «первый среди равных» – это всё‑таки равных, а не подчинённых. И от того, что князь Турчанинов, не сменив боевой одежды, прибыл к нему так, как старший офицер является с докладом, говорило о многом. В этом старом кабинете было больше уважения, чем во всех расшаркиваниях столичного Белого города, вместе взятых.

– Проходи, Алексей Фёдорович, проходи, голубчик, – сказал он негромко, указывая на кресло у стола. – Кровь у тебя, я надеюсь, не своя.

– Уже не своя, – коротко ответил Турчанинов и сел, положив тяжёлые ладони на подлокотники. – Что у нас с такой срочностью, что вы меня прямо из Грани вытащили?

Строганов прошёл к столу, опустился в своё кресло, тяжело, но с достоинством, и некоторое время молча смотрел на молодого князя, словно прикидывая, с чего начать. Потом неторопливо отодвинул в сторону стопку каких‑то отчётов, налил из хрустального графина в две рюмки, придвинул одну гостю и наконец произнёс:

– А скажи мне, Алексей Фёдорович, что ты вообще в последнее время слышал о делах столичного нашего полиса?

Турчанинов поднял рюмку, посмотрел на неё, ловко выпил, не поморщившись, и хмыкнул.

– Да всё, как обычно. Москва, как и всегда, кичится своей «избранностью». Семь великих родов рвут друг другу глотки, в лицо улыбаясь и следуя этикету, между делом давят простонародье и продолжают делать вид, что они и есть настоящее лицо Империи. – Он позволил себе короткую неуважительную усмешку. – Или есть что‑то новенькое, Николай Алексеевич?

– Новенькое, – согласился Строганов, и в его голосе мелькнула лёгкая, тщательно сдержанная задумчивость. – В Московском полисе родился новый род. Дикий барон в Диких землях, кристалл взял, баронство застолбил. Фамилия, из чёрной секции книги. Орловы.

Турчанинов на мгновение замер – а потом не выдержал и фыркнул, как фыркают, когда услышат что‑то почти неприличное по своей нелепости.

– Орловы, – повторил он, посмаковав слово. – Ещё один проклятый. Господи, у этих столичных так мало развлечений, что у них что ни год – то новый «барон‑однодневка» из чёрной секции. Сколько он там протянет, ваш Орлов? Неделю? Полторы? – Он пододвинул рюмку хозяину, который тут же её снова наполнил, отпил и уже спокойнее добавил: – Чёрные фамилии долго не живут, Николай Алексеевич, вы это знаете не хуже меня. Так что не понимаю – мы‑то здесь причём?

Строганов не ответил. Вместо этого он медленно, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда тонкую, неприметную папку из плотной бумаги имперского образца, и так же спокойно положил её перед гостем.

– Открой, Алексей Фёдорович.

Турчанинов посмотрел на папку как человек, который привык к тому, что за бумажками этот старик просто так не лезет. Чуть помедлил. Потом всё‑таки протянул руку, развязал тонкие тесёмки и откинул обложку.

И с первой же страницы, там, где у имперских личных дел всегда положено быть фотографии, на него смотрело лицо молодого мужчины. Голубые глаза, русые волосы, спокойное, чуть усталое выражение, в котором не было ничего особенного. Снимок был свежий, сделан явно недавно, при хорошем свете, на казённой аппаратуре имперских скаутов, и лицо на нём, даже сквозь годы, даже сквозь следы какой‑то новой, чужой жизни, оставалось узнаваемым.

Турчанинов даже не выругался, не побледнел, не выронил рюмку и не вскочил с кресла, он всё же был князем с крепкими нервами, хорошей закалкой и годным воспитанием. Он просто очень медленно поставил рюмку на стол, очень аккуратно положил поверх фотографии раскрытую ладонь, словно проверяя, не растает ли карточка, и поднял на Строганова взгляд, в котором не было ни капли той ленивой барской иронии, с которой он входил в кабинет.

– Николай Алексеевич, – сказал он тихо. – Нам докладывали, что он мёртв.

– Докладывали, – кивнул Строганов так буднично, как будто речь шла о погоде. – И докладывали, между прочим, люди, в чьих словах ранее не было сомнений. Но теперь, Алексей Фёдорович, у меня к ним появились вопросы. Большие вопросы! – он чуть склонил голову набок и добавил почти ласково: – Или они нам наврали, или специально промолчали. И, признаться, я пока не знаю, какой из этих двух вариантов мне нравится меньше.