Я – Легенда! Дилогия (СИ) - Бор Жорж - Страница 77

– Не я подгадил, – спокойно ответил Болотов. – Это уже мальчик сам. Я только встал и сказал вслух то, что в зале и так все увидели. Кстати, Степан Яковлевич, ты ведь по этой причине меня сюда и зазвал, верно? Не ради старых контрактов. Контракты ты бы и сам через своих людей через неделю достал.

Космачёв молча налил себе вторую. Болотов от второй отказался коротким движением пальцев.

– Я позвал тебя, – медленно произнёс Космачёв, – потому что мне нужно понимать, как далеко ты готов пойти. Старые контракты, это, как ты правильно заметил, бумажки. Бумажками мы Фёдора Григорьевича не возьмём. Только если он сам подставится. А он сейчас в таком положении, что подставится обязательно.

Болотов чуть наклонил голову, давая понять, что слушает.

– Гвардия у него зашевелилась, – продолжил Космачёв. – Ничего… гхм… внутреннего, они у него поголовно пьяницы и отморозки, это всем известно, Нет, я говорю про реальные движения. Мои люди третий день фиксируют, как из основных казарм небольшими группами уходят бойцы, маленькими группами по двое, по трое, в гражданской одежде, с лёгким снаряжением. Уходят в Серый город, оттуда, по моим данным, дальше в Чёрный. И там встречаются с интересной публикой.

– С Вольными.

– С Вольными, – подтвердил Космачёв. – С теми, что пожиже. Команду Пескаря наш юный барон, как мы знаем, разобрал на запчасти, и Фёдор Григорьевич сейчас спешно собирает следующую. Не одну, Александр Игоревич. Несколько и независимо. Это уже не «наказать выскочку», это уже системная работа, похоже ему нужно, чтобы у барона Орлова в любой момент задница горела от нескольких источников, и чтобы он при этом не понимал, какая из них несет настоящую угрозу.

– А ещё банк, – мягко добавил Болотов.

– А ещё банк, – кивнул Космачёв. – Тут мои сведения сходятся с твоими. Андрей Николаевич, тот самый «скользкий тип», как его прозвали на Уральских делах, на этой неделе получил крайне любопытную бумагу с печатью Овчинниковых. Содержание мне пока неизвестно, но направление понятно: Фёдору Григорьевичу нужно, чтобы банк ускорил взыскание долга по обязательствам прежнего барона. Не в обычные сроки, а в самые жёсткие из возможных.

– То есть фактически он хочет утопить мальчика чужими руками, – констатировал Болотов. – Имперский банк давит на барона, барон не платит, барона лишают надела за неисполнение обязательств перед короной, и кристалл переходит в управление совета. В совете Фёдор Григорьевич, в нынешней конфигурации, имеет чистое большинство по этому вопросу. Кристалл уходит к Овчинниковым. Небесный остров получает рапорт о безупречно проведённой операции, а Фёдор Григорьевич – благодарность сверху и ещё одну ступеньку вверх.

– Именно, – сказал Космачёв.

Болотов задумчиво посмотрел в свою пустую рюмку.

– А ты ведь его недооценил, Степан Яковлевич, – произнёс он. – Этот человек уже понял, что мы хотим его съесть. Не просто догадывается, он реально понял. И поэтому действует так, будто ему уже нечего терять. Это самое опасное состояние для противника. Когда он начинает считать, что терять ему уже нечего.

– Я его не недооценил, – спокойно возразил Космачёв. – Я его хорошо знаю. Я его терпеть не могу с того самого дня, когда его дед получил графский титул в обход двух более старых родов, в том числе моего вассала. Но это не значит, что я его недооцениваю. Я бы сказал так: в иных обстоятельствах Фёдор Григорьевич меня бы даже устраивал как сосед. Жёсткий, расчётливый, не дурак. Такие нужны. Просто не за моим столом.

– А что с твоим анклавом? – мягко поинтересовался Болотов.

И вот тут Космачёв впервые за разговор по‑настоящему помрачнел. Помрачнел тяжело, как мрачнеет человек, которому в очередной раз ткнули пальцем в свежую рану.

– Никак, – произнёс он. – Покровский встал намертво. Заявил, что моё «объявление зоны интереса» было нарушением соглашений пятилетней давности, и потребовал отозвать гвардию. Я отозвал. Не потому, что испугался Сергея Алексеевича – ты меня знаешь. А потому, что в текущей конфигурации скандал с Покровским в открытую дал бы Фёдору Григорьевичу слишком жирный повод. Этого допустить было нельзя.

Болотов медленно кивнул. Он слышал ровно то, что ожидал услышать, и в каком‑то смысле это его даже успокаивало: Космачёв на нынешнем этапе оставался способен думать, а не только сжигать всё вокруг чистой силой.

– То есть, – мягко произнёс он, – ты сейчас на этого мальчика очень зол.

– На мальчика я не зол, – поморщился Космачёв. – Мальчик в этой истории, как ни странно, единственный, кто ничего никому не должен и ни в чём перед нами не виноват. Я зол на ситуацию, в которой кристалл класса А, который должен был стать опорой моего рода на следующие пятьдесят лет, оказался в руках человека, у которого нет ни знаний, ни охраны, ни понимания, во что он влез. Это другое, Александр Игоревич…

Болотов снова улыбнулся, чуть‑чуть, одними уголками губ.

– Хорошо, – сказал он. – Давай тогда о важном.

Космачёв коротко кивнул, отставил рюмку в сторону, и в этом жесте мелькнуло что‑то деловое и собранное, как будто князь наконец переходил от болтовни к делу.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Я предлагаю не торопиться, – ответил Болотов. – И не лезть к мальчику самим. Если мы сейчас придём к нему с предложением союза, он либо испугается, либо, что вероятнее, упрётся. Я на него вчера в зале совета посмотрел внимательно. У него за спиной нет ни рода, ни гвардии. Нет даже внятной силы, ты же сам видел. А держится он так, будто всё это у него есть, причём давно. Ты помнишь, как он улыбнулся, когда Покровский на него надавил Водой?

– Помню, – медленно произнёс Космачёв. – Я как раз тогда подумал, что это либо клиника, либо что‑то очень странное.

– Я думаю, второе, – мягко сказал Болотов. – Но это пока неважно. Важно другое: такому человеку нельзя предлагать опеку или, не дай Император, вассальство. Он опеку отвергнет, причём вежливо, но отвергнет твёрдо. С ним надо иначе.

– Как иначе?

– Дать Фёдору Григорьевичу возможность ударить первым. По‑настоящему первым. Грубо, нарушив закон, как угодно, лишь бы это было видно всему совету. И когда Фёдор Григорьевич ударит, на этот удар должен оказаться готов ответ. Юридический будет у меня. Силовой нужно будет подготовить тебе. А у мальчика… Что ж, у него появится повод обратиться за поддержкой, причём так, чтобы не потерять лицо. Если выживет.

Космачёв задумчиво смотрел на свою рюмку.

– То есть ты хочешь, чтобы он сам подставился под удар? – медленно произнёс он.

– Я хочу, чтобы он продолжал делать ровно то, что делает, – поправил Болотов. – Этот мальчик и без нас раздражает Фёдора Григорьевича одним фактом своего существования. Его не нужно подталкивать. Его просто нужно не трогать и не мешать. Овчинниковы уже сами вышли на прямую дорогу к нарушению. Это ускоренное взыскание через банк, набор наёмников, давление на бывших союзников Строгина и где‑то на этой дороге, я тебе обещаю, Фёдор Григорьевич себе позволит лишнее. У него сейчас нет другого выхода: либо он успевает раздавить мальчика до следующего совета, либо мальчик начинает восстанавливаться, и тогда у Фёдора Григорьевича на руках остаются только бесполезные бумажки, которые я уже частично достал, а остальные достанет твой человек.

– И тогда мы вступим в игру, – закончил за него Космачёв.

– И тогда мы вступим в игру, – спокойно подтвердил Болотов.

Некоторое время оба молчали. Космачёв медленно крутил в пальцах пустую рюмку, и в её гранях бегали отблески от настольной лампы.

– Ты понимаешь, Александр Игоревич, – наконец произнёс он, – что в этой схеме мальчика мы используем как наживку.

– Понимаю, – без всяких интонаций ответил Болотов. – И ты тоже понимаешь, что иначе нам Овчинникова из совета не вынести. Нас семеро в этом полисе, и кристаллов класса А тоже семь. Полис не растёт. Стены давно стоят там, где стоят, и никуда они уже не сдвинутся. Расти можно только за счёт соседа и каждый из нас это знает с детства. Овчинниковы это поняли первыми и начали действовать раньше остальных. А ты хочешь, чтобы единственный род, который сейчас реально мешает Фёдору Григорьевичу занять кресло первого среди равных, остался в стороне из соображений приличия?