Правила волшебной кухни 5 (СИ) - Сапфир Олег - Страница 37

— Сколько?

— Я же говорил вам, маркиз, меня не интересуют деньги. В качестве аванса я попрошу у вас одну куклу, которую Маринари хранит у себя в ресторане…

Глава 17

— Качучо.

— Качу… чо?

— Рыбная похлёбка, — объяснил я.

— То есть уха?

— Да нет же, Петрович, не уха.

— А мне кажется, что уха.

И спорить смысла нет. Короче! Благодаря фестивалю, у меня получилось почти полностью прогнать памятную поставку Матео. Но ключевое слово здесь «почти». Осталась целая куча рыбы, которая в скором времени грозила превратиться в самое дорогостоящее удобрение в мире. Морозить её, как я и говорил в самом начале, не буду. Отказываюсь и считаю это преступлением.

Поэтому я решил выйти из положения, приготовив самое жирное качучо за всю мировую историю. Или «самый жирный»? Не суть. Суть вот в чём: качучо — изначально блюдо итальянских бедняков. Синьоры рыбаки, сдавшие на рынок свой самый удачный улов, оставляли на собственное пропитание всякую мелочёвку и варили из неё нажористую похлёбку.

Однако время шло и качучо постигла та же участь, что и ту же самую пиццу, например. «Бедняцкое блюдо» стало традиционным и любимым в народе, и готовить его стали не из того, что не жалко, а из вполне себе нормальных, а местами даже элитарных продуктов.

А делается это так:

Отдельно до состояния каши обжариваются, а потом растушиваются овощи. Стандартный набор: лук, морковка, чеснок, сельдерей и опционно острый перец. Затем, когда овощная масса готова, в неё закидывают заранее конкассированые томаты сан марцано и ждут, пока они отдадут весь сок. Следом идёт красное винцо, потому что в итальянке без винца оно вообще никому не нужно. Финальный штрих — рыбный бульон. Причём не абы какой, а жирнейший концентрат, сваренный минимум из пяти разных рыбёх.

В моём случае — из тридцати двух.

— Ну уха же!

— Петрович! Иди спи!

Дальше всё это дело кипятится и начинается поэтапная закладка. Первыми в кастрюлю летят морские твари повышенной жёсткости, то есть осьминоги, кальмары и каракатицы. После — плотная рыба, тот же лосось, например. После — то, что при длительной варке рискует превратиться в труху, ну и под самый конец, уже после со снятия с огня заряжаем мидии. Готово!

В оригинальном «бедняцком» рецепте подача была своеобразной. Сперва на дно тарелки клали кусочек хлебушка, и сверху заливали его похлёбкой. Не трудно догадаться, что хлебушек тот был скорее всего чёрствыми обрезками, а делалось оно для сытости и нажористости. Поэтому лично я так делать не буду. Лучше уж подам пышущую жаром чиабатту рядышком с похлёбкой, а дальше кто как сам решит, тот так её и съест.

— Не, ну пахнет годно, — Петрович залез бородатой рожей в кастрюлю. — Но почему это не уха я всё равно не понимаю.

— Слушай, — вздохнул я. — Шутки шутками, но ты почему не спишь?

— Да я не знаю! — домовой с досады аж ногой притопнул. — Ты мне сам режим сбил, а теперь жалуешься!

Короче говоря, сегодня я выяснил, что Петрович в скуке — существо невыносимое. А потому доварив свой роскошный качучо, поспешил ретироваться с кухни. Завтрак уже закончился, народу пока что было немного, и я решил, что вполне заслуживаю попить кофе, сидя на моей новенькой летней веранде. Тем, собственно говоря, и занялся.

Тем временем Джулия тоже была на улице и игралась с меловым рекламным штендером. Красивым, каллиграфическим почерком она вывела: «Oggi nel menu: CACCIUCCO alla Livornese». Затем подчеркнула название жирной чертой, и в свободном углу доски начала рисовать рыбину, подозрительно напомнившую мне Жанлуку.

И тут над ней навис синьор со строгим портфелем и в длинном плаще не по погоде. Через плечо Джулии, мужчина уставился на штендер и его лицо, которое до сих пор выражало вселенскую скорбь, начало вытягиваться в удивлении. Синьор начал бормотать себе что-то под нос, в потом резко развернулся на сто восемьдесят и притопил вдоль по улице.

Его плащ развевался на супергероический манер, а портфель остервенело хлопал по ноге. Джулия, закончившая с рисунком, проводила его задумчивым взглядом.

— Странный тип, — заметила она.

— Странный, — согласно кивнул я.

Кареглазка присела ко мне за стол, и мы просто просидели в тишине, щурившись на солнышке, минут так-эдак десять. А потом мужчина вернулся. Причём вернулся не один — вместе с ним были ещё пятеро. Такие же красные, запыхавшиеся, с портфелями и в плащах. Но что самое главное — с горящими от предвкушения глазами.

— Вот! — заорал синьор, указывая своим друзьям на штендер. — Вот видите! Я же говорил!

— Синьоры, — я поднялся и, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, подошёл к своим возможным гостям. — Добро пожаловать в «Марину».

— У вас действительно есть качучо⁈ Сегодня⁈ Прямо сейчас⁈

— Ну… да…

— Настоящий⁈

— Насколько он настоящий судить вам, — улыбнулся я, но разгонять мысль о том, что у блюда нет строго рецепта не стал. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Да-да-да! Присядем! Принесите, пожалуйста, пять порций качучо!

— И бутылку верментино! — поддакнул друг синьора в плаще, другой синьор в плаще. — Холодную! Очень холодную!

— И гренки!

— Пять минут, — ответил я и направился на кухню.

Закинул гренки, а пока те доходили до готовности, аккуратно разлил суп по глубоким тарелкам. И помимо той рыбы, что уже была в супе, положил ещё немножечко сверху, так чтобы выглядывала над поверхностью. Мы же в ресторане всё-таки. И подача у нас всё-таки ресторанная. Гренки с чесноком я выложил в отдельную плетёную корзинку, застеленную салфеткой, а затем благословил Джулию и направил к синьорам.

— Неси.

В итоге запах качучо теперь стоял не только на кухне и в зале, но и на улице.

Ели странные синьоры в плащах медленно, смакуя каждую ложку и помыкивая друг на друга от удовольствия. А когда настала пора расплачиваться, попросили подойти к столику шефа.

— Синьор Маринари, — понизив тон до шёпота сказал один из них. — Это было великолепно.

— Спасибо, — так же шёпотом ответил я.

— Вы даже не представляете, что это значило для меня. Я как будто бы на мгновение вернулся в детство.

— Да-а-а-а, — зашептали остальные. — Точно-точно…

— А почему мы шепчемся? — решил уточнить я, всё так же не повышая голоса.

— Потому что…

Тут синьор огляделся по сторонам.

— … потому что конспирация превыше всего. Я знаю, что вам можно доверять, синьор Маринари. Человек, который так вкусно готовит, просто не может быть негодяем. И я хочу вам помочь. Дело в том, что мы с моими коллегами представляем древний орден венецианских бухгалтеров.

— Очень интересно, — прошептал я, а в уме уже начал прикидывать, что годный бухгалтер мне действительно не помешал бы… или вообще финансовый консультант. — Как я могу к вам обращаться, синьор?

— У Бухгалтера нет имени, — серьёзно сказал синьор в плаще. — Повар накормил Бухгалтера, и теперь Бухгалтер должен выполнить одну просьбу Повара…

Он снова оглянулся по сторонам, а затем сунул руку в карман своего плаща, достал и протянул мне монетку. Не золотую, не серебряную, а на мой скромный взгляд обычную железяку. На ней было изображено солнце и весы, а ещё написана странная фраза на… вроде бы на латинском языке.

— Валар дебетис, — прочитал за меня синьор. — Скажите это любому венецианскому бухгалтеру, а после отдайте эту монету, и он не сможет отказать вам в помощи. Аудит, оптимизация налогов, закрытие отчётных периодов, инвентаризация активов… всё, что угодно.

— Валар дебетис, — задумчиво произнёс я, глядя на монетку.

— Валар кредитис, — хором ответили Бухгалтера, а когда я поднял глаза…

— Эй⁈

Мужиков уже не было. От них осталась только монетка на столе — уже нормальная, венецианская, оставленная в качестве платы за пять порций качучо.

— Дела, — задумчивый и в крайней степени озадаченный, я вернулся на кухню.

— Синьор Маринари? — после стука с чёрного хода, ко мне заглянул усатый синьор в джинсовом комбинезоне. — Гриль приехал.