Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 38

Командир первой роты, в которую зачислили Сёмина, был старший лейтенант Краснов, двадцати шести лет, невысокий, с узким лицом и с глазами, которые смотрели на всё одинаково, — на людей, на карту, на реку, на немецкий берег, — с тем выражением ровного, негорящего внимания, которое бывает у людей, привыкших к тому, что их работа состоит не в том, чтобы делать что-то, а в том, чтобы ждать, когда нужно будет сделать, и ожидание это — такая же часть работы, как и действие. Краснов командовал ротой с февраля, до этого был командиром взвода, до этого — рядовым, начавшим войну двадцать второго июня под Брестом и прошедшим от Бреста до Смоленска, потом до Дорогобужа, потом обратно до Орши с зимним наступлением, и в этом маршруте, протяжённостью около тысячи двухсот километров в обе стороны, три ранения, два из которых лёгких, одно тяжёлое, и девять месяцев в госпитале, и возвращение на фронт в январе сорок второго. Краснов был тем типом офицера, который не вырастает из военных училищ, а вырастает из войны, как дерево из почвы, и в нём была та неразговорчивая компетентность, которая не нуждается в словах и которую новобранцы узнают не по погонам, а по тому, как человек идёт по траншее: не пригибаясь, но и не задирая голову, ровно, по центру, с той средней скоростью, которая означает, что он знает, где стреляют и где не стреляют.

— Сёмин?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Из плена?

— Так точно. Проверен. Документ есть.

— Не нужен документ. Мне Баранов из строевой сказал. — Краснов посмотрел на Сёмина ровно, без того оценивающего прищура, который бывает у людей, когда они хотят решить, верить или не верить. — В моей роте из плена ещё двое. Оба воюют. Один — снайпер. Вопросы?

— Нет вопросов.

— Карабин какой?

— Симонова.

Краснов чуть поднял бровь. Это было единственное изменение в его лице за весь разговор.

— Симонова. Хорошо. Таких у нас в роте четыре. Ваш — пятый. Обычная трёхлинейка если нужна — есть на складе. Симонова не сдавайте, держите при себе. Если нужно будет выделить группу для специальной задачи — пойдёте с карабином. Патроны — раз в неделю, через старшину. Второй взвод, третье отделение, командир отделения сержант Лопатин. Блиндаж номер семь, по ходу сообщения направо. Идите.

Сёмин пошёл. По ходу сообщения направо, мимо четырёх блиндажей, мимо ячейки с пулемётом «Максим», мимо бойца, сидевшего на ступеньке блиндажа и чинившего сапог суровой ниткой, мимо ещё одного, спавшего на бруствере, накрывшись плащ-палаткой и подложив под голову вещмешок, мимо деревянного указателя с надписью карандашом «бл. 7», и через три шага увидел вход в блиндаж — низкий, с бревенчатой рамой, с мешковиной вместо двери, с земляными ступеньками вниз, и вошёл.

Внутри было темно, сыро и тепло. Тепло не от печки, которой летом не топили, а от тел, потому что в блиндаже на шести нарах, расположенных в два яруса по три, лежали или сидели пять человек, и все они повернули головы к входу, когда Сёмин, нагнувшись, вошёл, потому что вход в блиндаж всегда привлекает внимание — мало ли кто войдёт.

— Пополнение? — спросил голос с верхних нар слева.

— Пополнение, — сказал Сёмин.

— Лопатин, — сказал голос и спрыгнул с нар.

Сержант Лопатин Виктор Сергеевич, двадцати девяти лет, из Иванова, бывший ткач, в армии с сорок первого, на фронте с сентября, ранен один раз (осколок в бедро, касательное), командир третьего отделения второго взвода первой роты. Среднего роста, широкий в плечах, с большими руками, которые висели вдоль тела так, как висят руки у людей, привыкших к физической работе и не знающих, куда их деть, когда работы нет. Лицо простое, без особых примет, из тех лиц, которые забываются через минуту, если не вглядываться, но если вглядеться — за простотой обнаруживается прочность, не красивая, не броская, а такая, какая бывает у кирпичной стены, которая стоит потому, что стоит, и не требует объяснений.

— Как зовут?

— Сёмин. Алексей.

— Из запасного?

— Из запасного. Сорок седьмой, Сусанино.

— Из плена?

Пауза. Вопрос был задан спокойно, без нажима, но Сёмин, услышав его второй раз за десять минут, подумал, что здесь, на фронте, этот вопрос будет следовать за ним, как тень, и каждый раз на него нужно будет отвечать, и каждый ответ будет стоить ему того же усилия, которое стоило ему первый ответ в Вологде, перед Сотниковым, за зелёным сукном.

— Из плена. Проверен.

Лопатин кивнул. Не спросил больше ничего. Хлопнул Сёмина по плечу — коротко, необязательно, как хлопают, принимая в артель нового работника, — и показал рукой на нижние нары справа, у стены.

— Твоё место. Сосед — Тимохин, сейчас на посту, придёт через пару часов. Обед в час, старшина притащит. Котелок-то есть?

— Есть.

— Ложка?

— Есть.

— Оружие вижу. — Лопатин посмотрел на карабин, который Сёмин держал стволом вверх. — Симонова?

— Симонова.

— Покажи.

Сёмин снял карабин с плеча и подал. Лопатин взял его двумя руками, осмотрел, передёрнул затвор, заглянул в патронник, пощёлкал предохранителем. Руки его, большие и привычные к ткацкому станку, обращались с оружием так, как обращаются люди, научившиеся этому не в мирное время, а на войне, — без нежности, но и без грубости, по-рабочему.

— У нас в отделении трёхлинейки, три штуки, и два ППШ. Симонова ни у кого нет. — Лопатин подержал карабин ещё секунду, как будто взвешивая. — Ишь, легче-то насколько. И магазин несъёмный, это хорошо — не потеряешь, грязью не забьёшь. Штука толковая. А стреляешь как?

— Двадцать восемь из тридцати на полигоне.

— Двадцать восемь? Ну, неплохо. — Лопатин вернул карабин. — Посмотрим в деле. Через три дня у нас разведпоиск. Если ротный скажет — пойдёшь.

— Пойду.

— Ну, располагайся.

Сёмин положил вещмешок на нары. Сел. Поставил карабин к стене, прикладом вниз, стволом вверх, в угол, где он не мог упасть. Огляделся.

Блиндаж был обычный: два на три метра, потолок — бревна, стены — земля, укреплённая жердями, пол — утоптанная глина, в центре — столб, подпирающий потолок, и на столбе гвоздь, на котором висела керосиновая лампа, не зажжённая. На стене у нар напротив были нацарапаны штыком буквы: «Здесь жил Коля Рогов, Орехово-Зуево, 12.41 — 03.42». Кто такой Коля Рогов и что с ним случилось в марте сорок второго, Сёмин не знал. Убит. Или переведён. Или ранен и в госпитале. Надпись на стене не объясняла, а спрашивать Сёмин не стал.

Остальные в блиндаже: двое спали, один чистил автомат, один читал письмо. Тот, который чистил автомат, был молодой, лет девятнадцати, с веснушками и с рыжими волосами, коротко стриженными, и звали его, как Сёмин узнал через полчаса, Васькин, рядовой, из Костромы, на фронте с мая, необстрелянный, пополнение из того же запасного потока, что и Сёмин, только из другого полка. Тот, который читал письмо, был Бережной, ефрейтор, тридцати четырёх лет, из Ростова, на фронте с октября, два ранения, оба лёгких, и лицо у него было такое, какое бывает у людей, получающих письма: сосредоточенное, отсутствующее, обращённое внутрь, как будто он не в блиндаже, а в том месте, откуда письмо пришло.

Сёмин сидел на нарах и ждал обеда. Ждать он умел — этому научился в Хаммельбурге и в Вологде, и ожидание на фронте, где он был свободен и вооружён, отличалось от ожидания в лагере и в фильтрационных казармах так, как отличается ожидание поезда на перроне от ожидания приговора в коридоре суда: в обоих случаях стоишь и ждёшь, но в одном — едешь куда хочешь, а в другом — куда скажут.

Обед привезли в час: каша гречневая, хлеб, чай. Ели в траншее, у бруствера, каждый на своём месте, потому что столовой на передовой нет и котелок ставишь на колено или на бруствер, и ложка черпает кашу, и каша тёплая, и хлеб свежий, и чай сладкий, и всё это было обычным, нормальным, таким, каким должно быть, и Сёмин ел медленно, ровно, как ел в Вологде и в Сусанино, не торопясь, потому что желудок, раз привыкший к голоду, торопливости не прощает.