Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 36

В этом капитане Райнере, командире пехотной роты на правом фланге выступа, в форме с номером триста тридцать второго полка, Рокоссовский видел, помимо самого Райнера, всю немецкую оборону по выступу в миниатюре. Профессионал. Без ненависти, без идеологии, без ужаса, без фанатизма. Командир, который три месяца держал свой опорный пункт, знал ритм немецкой смены караула и заявки по своей артиллерии, а расположение этой артиллерии не знал, потому что ему не нужно было знать. Райнер не предатель, не герой и не шпион. Райнер — нормальный немецкий капитан, и таких в Гальдеровом корпусе тысячи, и через три недели Рокоссовский этих капитанов либо возьмёт в плен, либо положит на сорокакилометровом участке от Витебска до Орши.

Глебов задавал вопросы. Райнер отвечал. Допрос был обычный, технический, без откровений. Через двадцать минут Глебов закрыл протокол.

— На сегодня всё, капитан. Завтра в одиннадцать продолжим.

Райнер кивнул. Встал. Конвоир увёл его. Глебов сказал Рокоссовскому:

— Товарищ командующий. Что-нибудь добавить.

Рокоссовский подумал.

— Спросите его завтра, помнит ли он ефрейтора Шмидта или фельдфебеля Шмидта в своей роте. Любой Шмидт в любой роли. Если помнит, попросите рассказать о нём. Это проверка не на сведения, а на реакцию: говорит ли он искренне о своих солдатах, или экономит слова. Если о Шмидте говорит охотно, значит, он действительно не имел отношения к закрытым делам. Если сжимается — копайте дальше.

— Понял.

Рокоссовский вышел. По коридору. Поднялся к себе на второй этаж.

В четырнадцать ноль-ноль из разведотдела принесли отчёт по аэрофотосъёмке. Стариков пришёл лично, с папкой, в которой лежали восемнадцать снимков, отпечатанных в крупном масштабе, и сводная карта-расшифровка, на которой каждый объект, замеченный фотоаппаратом, был обведён цветным карандашом и пронумерован. Они сели за рабочий стол Рокоссовского, у окна, чтобы было светло, и Стариков выложил снимки в порядке — север, центр, юг.

— На севере без перемен. Те же позиции, что в мае. На центральном участке — усиление двух противотанковых рубежей в двух километрах за первой линией. Шесть новых орудий, опознаны как PaK-40. На южном — вот.

Он показал на снимок. Рокоссовский взял лупу.

На снимке, сделанном с высоты пяти тысяч метров над участком в сорока километрах западнее Орши, была видна железнодорожная станция небольшого посёлка, и на станции стояли два эшелона. Один с открытыми платформами — на платформах танки, длинные тёмные прямоугольники с башнями. Восемь машин на видимой части эшелона, и эшелон уходил за пределы кадра. Второй — крытый, с теплушками. Стариков провёл карандашом.

— Снимок сделан шестнадцатого июня, в четырнадцать сорок. По следам гусениц на разгрузочной платформе и по теням от танков — машины разгружены не более чем за сутки до съёмки. То есть прибыли пятнадцатого–шестнадцатого. Опознание по силуэтам: Pz IV длинноствольные, пушки 75-миллиметровые, последняя модификация. Восемь машин в кадре. По следам — разгрузка началась примерно на сорока. Это батальон. Танковый батальон, в составе танковой дивизии, прибывший на станцию пятнадцатого–шестнадцатого июня, в сорока километрах от линии фронта. Это и есть девятнадцатая.

Рокоссовский смотрел на снимок. Восемь тёмных прямоугольников на серой платформе, и тени от них, длинные, наклонённые на восток, потому что съёмка дневная. Тени были чёткие. Силуэты Pz IV длинноствольных он узнавал по очертанию: в апреле Главное разведуправление разослало по штабам фронтов карточки с силуэтами и характеристиками этих машин, новой немецкой модификации, появившейся весной, и Рокоссовский карточки тогда же изучил. Длинная пушка калибром семьдесят пять миллиметров пробивала тридцатьчетвёрку с тысячи двухсот метров, в то время как короткая, прежняя, — только с пятисот. Эту разницу он помнил.

— Виктор Алексеевич.

— Да.

— Снимок документирует полностью. Подпишите расшифровку, отправляйте Василевскому. И ещё. Если девятнадцатая танковая — на сорока километрах от Бобра, то время её подхода к фронту в случае прорыва — не сутки, а двенадцать часов. У нас на замыкание тридцать шесть часов с момента переправы. Двенадцать против тридцати шести. Запас в двадцать четыре часа. Это больше, чем я думал утром, и меньше, чем я хотел бы видеть.

— Согласен.

— Уходите. Документ на отправку — к шестнадцати ноль-ноль.

Стариков ушёл.

Рокоссовский остался один. Сел за стол. Перед ним лежал снимок и сводная карта. Он смотрел на них минут пять, не двигаясь, и в эти пять минут шла работа, которой нельзя помогать словами: счёт времени, счёт расстояния, счёт того, что может пойти не так. Двенадцать часов запаса. Через двенадцать часов после начала переправы Pz IV длинноствольные с девятнадцатой танковой подойдут к замыкающимся клещам. Если за двенадцать часов клещи сомкнулись и закрепились, бой продолжается на оборонительных позициях окружившего, не на наступательных. Если нет — бой идёт во встречном порядке, и в этом встречном порядке у Pz IV длинноствольной преимущество перед Т-34 на дистанции свыше восьмисот метров. Это значит, что артиллерийская группа, прикрывающая фланги клещей, должна быть в готовности к двенадцатому часу с момента переправы, не к восемнадцатому. Это значит, что план перестановки гаубичных дивизионов нужно сжать на шесть часов. Это значит, что сапёры должны отстать от пехоты не на сутки, как в плане, а на шестнадцать часов. Это значит — много вещей.

В шестнадцать ноль-ноль Рокоссовский снял трубку ВЧ. Соединили с Москвой через пятнадцать секунд.

— Александр Михайлович.

— Слушаю, Константин Константинович.

— По девятнадцатой танковой подтвердилось. Бобр, восемь машин в эшелоне на пятнадцатое-шестнадцатое июня. Pz IV длинноствольные. Подпись разведотдела отправлена вам с курьером, будет к девятнадцати.

— Принял.

— Время подхода к нашему участку — двенадцать часов с момента, когда Гальдер отдаст приказ. Меньше, чем мы считали в мае.

— Двенадцать.

Василевский на той стороне помолчал. Рокоссовский слышал его дыхание. Не шум помех — именно дыхание, ровное, профессиональное, такое, какое бывает у человека, который слушает доклад и одновременно прокручивает в голове все цифры, относящиеся к этому докладу.

— Константин Константинович. Какова ваша оценка по операции в целом.

— Операция в работе. Запас по времени уменьшился, но остался. Корректируется план перестановки артиллерии и сроки сапёрных работ. В пределах сегодняшнего дня будут поправки в плановой документации, к двадцати четырём ноль-ноль вышлю.

— Хорошо. Что-нибудь ещё.

— Нет. Я просто доложил.

— Принято. По тихоокеанскому докладу. Японский флот в первой декаде июня оперативные коды сменил полностью. Удара по Мидуэю не было — японцы развернулись примерно за сутки до сближения и ушли западнее. К нашему фронту это отношения не имеет, но передаю как факт.

— Связь с Беком?

— Главразведуправление допускает.

— Принято. До связи.

Рокоссовский положил трубку.

Сидел минуту. Не двигался.

Потом встал. Подошёл к большой оперативной карте, висевшей на стене за рабочим столом. Карта изображала весь участок от Великих Лук до Могилёва, и на ней синими прямоугольниками были обозначены немецкие дивизии, красными — свои, чёрными карандашными стрелками — направления планируемых ударов. На участке южнее Орши, где находился выступ, две красные стрелки сходились в точке за линией немецкой обороны, и точка эта была обведена кружком, и в кружке стояла цифра — тридцать шесть. Тридцать шестой час с момента переправы.

Рокоссовский взял карандаш. Перечеркнул цифру тридцать шесть. Над ней написал: тридцать.

Тридцать часов вместо тридцати шести. Шесть часов сжатия. Шесть часов, в которые сапёры должны отработать быстрее, артиллерия — переехать раньше, пехота — закрепиться плотнее. Шесть часов, в которые тысячи людей будут делать свою работу с той же точностью, что и раньше, но с большей скоростью, и в этой большей скорости у них будет больше шансов погибнуть, и в этих шансах — арифметика, к которой Рокоссовский в марте, на совещании у Сталина, относился как к холодной игре геометрии и времени, а сейчас относился иначе.