«Незнакомка» с Руанской дороги (СИ) - Добрынина Елена - Страница 53

Эх, Катя-Катя, сокрушалась я, выдавив улыбку для Жака, тем временем дрожа от страха. А всего-то и нужно было: вовремя закрыть свой рот на замок и не нагнетать обстановку. Но как бы не было страшно, отступать некуда. Пришлось развернуться и топать обратно, на аудиенцию к виконту д'Эстре.

В кабинет я вошла, лишь мимолетно стукнув костяшками пальцев по филенке. Еще чего — стоять и ждать, когда он позволит войти. Звал? Так пусть наслаждается.

Франсуа я застала развязывающим шейный платок. Увидев меня, мужчина замер. В кабинете царил полумрак. Лишь одинокий подсвечник на столе, да свет от разожжённого камина. На столе бокал и початая бутылка коньяка из личных запасов. Намедни в подвале я видела точно такие же бутылки с алкоголем.

Медленно-медленно, не отводя при этом взгляд от моего лица, виконт стянул кусок ткани и положил тот на стол, поднимая своими дьявольски прекрасными пальцами пустой бокал. Плеснул в него коричневатой жидкости и указал мне на кресло, что стояло у массивного письменного стола, за которым он обычно разбирал бумаги, приглашая присесть. Я переступила с ноги на ногу, но садиться не торопилась.

— Вы звали меня, monsieur? — спросила я все-таки дрогнувшим, хоть и твердым голосом.

— Хотел с вами поговорить, Катрин. Думаю, вы понимаете, что время пришло.

— Я думаю, что разговор стоило бы отложить до утра, когда ваши мысли прояснятся.

— Намекаете на то, что я не трезв? — спросил Франсуа, медленно зверея.

Он, конечно же, не был пьян, может быть, лишь отчасти, но мне надо было как-то сместить акцент со своей персоны на его — известный прием.

Д’Эстре вдруг рассмеялся, но отвечать ему улыбкой я не спешила. Этот смех был опаснее злости. Таким я его еще не видела.

— Стоило бы защищаться, а вы нападаете. Удивительное дело, не находите, а, мадемуазель…? Кстати, давно хотел спросить: вы вспомнили многие детали из виноделия, вспомнили свое имя, а вот фамилии не называли. А это весьма интересно. Да и господин Лефлер, с коим я имел беседу, утверждает, что не наслышан ни о каких купцах, а он знает всех крупных виноторговцев страны, в чьей семье женщина хоть сколь бы уверенно разбиралась в виноделии. Разве такое возможно?

Меня потряхивало мелкой дрожью. Ноги не слушались, ослабев, но приходилось держать лицо.

— На все воля Божья, чего только не бывает. — выдавила я, опуская глаза. Врать, прикрываясь именем Творца, и не дрогнуть — даже мне не под силу.

— Кстати и о Нем, раз уж зашла речь. Тут у меня тоже есть вопросы. На исповедь и причастие вы не ходите. Я знаю, что в нашу часовню священники наведываются не часто, но вы ни разу не изъявили желания пойти на мессу в соседнюю деревню. Я опрашивал слуг. Да и креста вы не носите. — практически раздавил меня аргументами Франсуа.

Я судорожно сглотнула. Это было правдой. Ни в прошлой жизни, ни теперь я не носила крест и даже не задумывалась об этом. Что, конечно же, снова было крупной ошибкой.

— Креста не носите, но и не гугенотка. Помните мелкие специфические детали, но утверждаете, что не знаете элементарных вещей — своей фамилии, например. Обладаете знанием манер, воспитанием, можете поддержать любой разговор, но весьма странно говорите на французском языке. Легко сходитесь с людьми всех сословий, но воюете до победного с теми, кто вам неприятен. Позволяете себе вольности, хотя обязаны хозяину оказанным гостеприимством.

До этого момента я слушала молча и тряслась от страха, что осиновый лист на ветру. Но упоминание о том, что я обязана быть благодарной за то, что меня приютили в замке, взорвалось в моей голове крохотной атомной бомбой. Значит так? Ноги ему теперь целовать за то, что выделил миску супа? Между прочим, я не просила забирать меня от тетушки Ги и не претендовала ни на какие блага, даже как могла помогала на кухне — пекла хлеб, чистила овощи, устраивала чертов званный ужин.

В возмущении я уставилась на виконта. Он продолжал, не отрываясь глядя на меня опасным, словно затуманенным взором.

— Я не требовала ваших милостей и делала все, чтобы отблагодарить за участие в моей судьбе — помогала Зое, например, а еще пекла для ваших людей хлеб. Я не просила везти меня сюда, допрашивать в тюрьме. Думаете, это мое желание — лицезреть вас и ваших подданных, которые вместо благодарности делают гадости, подставляя вас же? — едко ответила я, распаляясь. — Какого черта вы не разобрались с Жанной? Ведь, очевидно, чьих рук это дело: отруби и мусор в тесте! А теперь вы отчитываете меня, как девчонку, за то, что я требую справедливости? Снова обвиняете непонятно в каких грехах. Да я с радостью покину замок прямо завтра.

— Вы осмелились угрожать мне отъездом, mademoiselle? В моём доме, в моём замке, где каждый ваш шаг зависит от моей воли?

— Нет, вы ошибаетесь. Каждый мой шаг зависит лишь от меня самой. — ответила я в тон ему.

Едва сдерживая гнев, д’Эстре обошел свой огромный стол и двинулся на меня.

— Вы забываетесь! Женщина ничего не решает без согласия мужчины, которому обязана своим покровительством!

— Быть может. Но я — не из тех женщин, что склоняют голову лишь потому, что так велит обычай. — продолжала дерзить я.

В конце концов, дело касалось моей жизни. Я понимала, что здесь, в этом чуждом мне мире совсем другие порядки, но никак не могла смириться с тем, что теперь всегда придется жить вот так.

Широкими шагами Франсуа преодолевал расстояние между нами. Глаза его сверкали, но не дурманом от вина, а каким-то другим, нехорошим блеском. Слишком опасным. Голос звучал слишком низко, почти хрипло:

— Кто же вы такая, если позволяете себе такие вольности?

От неожиданности и страха, что он сейчас окажется совсем рядом, я отступила на шаг назад, попятилась к двери.

— Я хочу уехать завтра же! — потребовала я, пристально глядя на мужчину, который, прищурив глаза, шел в мою сторону, стремительно пересекая комнату. — Мне надоели выходки Жанны. И ваши придирки.

— В этом доме я буду решать, когда вам уехать, а когда остаться. Это понятно?

— Оставьте свои приказания для мадам Деборо. — прошипела я. — И кстати, стоит обратить внимание на ее работу. Замок зарос в грязи и паутине, зато Вобла сует свой нос в чужие дела, вынюхивая последние сплетни и издеваясь над слугами. Вот ей и указывайте!

— Вы забыли, кто хозяин этого дома и этих земель? Любой на этих территориях мой подданный. И в этом смысле вы с Жанной абсолютно в равных условиях. — прогромыхал Франсуа в бешенстве. Интересно, он сам понял, что сейчас унижал меня, сравнивая со своей экономкой?

Челюсти его были плотно сжаты, а в антрацитовых глазах сверкали молнии. Мамочки, кажется, я пробудила целый вулкан ярости. Похоже, разговор пошел не по плану и становился все более бессмысленным.

— Хочу напомнить, что я — не ваша рабыня. Да и подозрения с меня все сняты, не так ли? Все остальное — лишь ваши домыслы. — бравурно заявила я, намекая на недавние откровения виконта в погребе и обвинения, выдвинутые только что.

Я снова попятилась спиной к двери. Благо, та была совсем рядом — я не успела углубиться далеко в покои виконта, когда ворвалась к нему практически без стука.

— Откуда вы взялись в моих землях? С какой целью явились…, восстав из адского прошлого? — вопрошал, словно не слыша меня Франсуа.

Я поняла, что пора бежать. Дернула тяжеленое полотно, надеясь успеть. Д’Эстре пересек оставшееся расстояние между нами, пытаясь преградить мне дорогу и перекрыть подход к двери, но я была проворнее.

— Стойте, Катрин! — свирепо прорычал мужчина.

К счастью, мне хватило и узкой полоски, чтобы юркнуть в щель и оказаться в коридоре прежде, чем меня настигнет хозяин дома. А там я подхватила свои юбки, чтобы не запутаться в них и позорно не рухнуть под ноги мужчине, если тот все-таки вздумает меня преследовать, и понеслась прочь к узкой каменной лестнице в крыло для слуг, где находилась и моя комнатка.

Жаль, конечно, что так ничего и не добилась относительно Жанны и пакостница не будет наказана. Ну и черт с ней! Главное, что я уяснила для себя более, чем ясно: завтра утром я навсегда уезжаю из проклятого замка, и никто, даже сам д’Эстре, не сможет помешать мне!