Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона - Страница 35

— Но, ваша милость, она же сама…

— Я все сказал. Пошел вон! Дядя, — с досадой обратился граф к Болтону, — доколе я буду решать им вопросы, которые подлежат ведению церковного суда?

— Покуда с Долины не снимут отлучения, — пожал плечами тот. — Но если ты настаиваешь…

— Настаиваю. Раздобудь мне хоть какого ни на есть не слишком щепетильного монаха — для исповедей и последних причастий… Ноблс?

— Дело о расторжении брака, ваша милость.

Белокурый вздохнул и спустил светлейший взор от балок большого холла на стоявших перед ним людей — бравую бабу-истицу и переминающегося с ноги на ногу малорослого, тщедушного человечка, на которого с видимой жалостью взирал Джибберт Ноблс.

— Что там у них еще?

— Она не желает жить с ним, ваша милость, ввиду его мужского бессилия.

— Женщина, это верно?

— Да, ваша милость. Я — в самом соку, хоть и вдова, а он, шорник, увлек меня рассказами о своей мощи, ан на деле-то…

— Назначь испытание, — подсказал племяннику Болтон.

— Что? — Патрик подавил смешок. — Добро! Женщина, твоего мужа испытают, дабы проверить твои слова.

Обвиняемый терзал шапку крупными руками мастерового, все больше гнулся к земле, глядя в пол, багровел, но не говорил ни слова. Из кухонь вызвали прачку, Элспет — с ее мягким шагом, пышной грудью и крепкой задницей она была мечтой каждого рейдера в Караульне, и мечта эта нередко исполнялась. Элспет усмехнулась ошеломленному ее красой шорнику, взяла его за руку, увела с собой. Еще два дела решил граф, прежде чем они показались в большом холле снова, и мужчина при Элспет выглядел еще более раздавленным и униженным, если это возможно. Прачка наклонилась к уху Белокурого, одновременно плотно притираясь бюстом к графскому плечу:

— Он холоден, как мертвый, ваша милость. У младенца встанет больше, чем у него. Я и трогала его, где нужно, и обнажила грудь, и растирала его штуку согретыми у очага руками… женщина права. Но бесстыдна — она вышла замуж, уже зная, что он не мужчина.

Белокурый кивнул девице, обратился к стоящей перед ним паре.

— В следующую пятницу вы оба дадите мне поручителей за свои слова. Если выяснится, что ты хвастовством вовлек ее в неосуществимый брак, ваш союз будет расторгнут, и ты выплатишь жене пеню за свою немощь и обман. Если же уяснится, что ты, зная о недостатке шорника, позарилась на его стол и дом, тебе подрежут язык, и ты заплатишь пеню мужу за урон его чести. И оба вы получите епитимью после исповеди в святой обители Келсо. Прочь! Ноблс, на сегодня все.

Но сложней, чем с чужими, было навести порядок у себя дома. Свора Хермитейджа привыкла к вольнице, Болтон раньше смотрел на их проделки сквозь пальцы, и жесткая рука молодого хозяина понравиться им никак не могла. Тем паче, что хозяин был младше многих из своих рейдеров. Тем паче, что порой он проявлял странное чувство жалости — то к пленным, то к женщинам, то к сассенахам, что немедленно было понято сворой, как знак душевной слабости. Свора не могла взять в толк этих причуд, и ропот ходил давно, еще с побега Полуухого Крозиера, еще с первого рейда на Армстронгов, однако вылилось все наружу только после казни Бастарда Додда. Кто-то из конюхов проболтался, что граф был недопустимо мягок к подонку и дал ему скорую смерть… а вслух прежнее обвинение сорвалось с языка у Гэвина Крота из Бинстонских после того, как граф велел высечь его за неискоренимое распутство — четырежды за месяц к лэрду приходили девицы Долины, две непорожние, и каждая с уверением, что Гэвин-де дал обещание. Граф не без причины подозревал, что этим «обещанием» Гэвин прикрывался, чтоб не быть повешенным за изнасилование. Правду сказать, они давно друг другу не нравились, Белокурый и Крот, но до поры сверчок знал свой шесток, и окончательно Крот взбеленился только на другой день после порки:

— Парни, кого подсадил нам на шею Патрик Болтон? Сколько нам терпеть эту щенячью спесь, вольные рейдеры Долины? Или у вас в жилах скисшее молоко? Да он и не Хепберн вовсе, гляньте на него, на эти белобрысые патлы — Стюартов ублюдок, да еще содомита нам в капитаны приволок! А кому он там в столице подмахнул, чтоб ему лэрдство дали, уж это я не скажу…

Эллиот отсыпался после ночного рейда в зале у камина, поэтому Гэвину крепко повезло. За такие слова, да еще про Белокурого, Роб, натурально, отрезал бы Гэвину яйца и затолкал в глотку. Казалось, после дела Армстронгов и Маршаллов свора должна была понять, кто в доме хозяин, но Гэвина понесло. И он это сказал. Вопрос про «подмахнул» в те годы довольно часто сопровождал Белокурого, ибо люди обманывались нежным цветом лица и правильными, тонкими чертами, но именно — обманывались, забывая, что нутром этот милый мальчик такой же дьявол, как все прочие Хепберны. Как почему-то славившийся мягким нравом рано погибший отец. Как мрачный и жестокий дед, Великий лорд-адмирал Шотландии, первый граф, подверженный припадкам внезапного лютого гнева. Как прадед, избранник королевы, прирожденный интриган, так и не ставший лордом, бешенством в бою сумевший отбить атаку на Бервик самого Ричарда Глостера… как все они, мертвые Хепберны, в один непереносимый миг схватившие за горло его одного, живого.

Патрик в этот момент стоял в десяти шагах от Гэвина и о чем-то толковал с Болтоном. Дядя потом говорил, что вообще не понял, что произошло. Сам Белокурый ничего не помнил, то есть, эти слова прозвучали, а затем ему затмило глаза белой вспышкой, словно огонь прошел по каждому мелкому нерву, затем Патрик развернулся и, ни говоря ни слова, пошел на Крота.

Потом, когда все кончилось, он искал свой охотничий нож, но не нашел. Зато с изумлением обнаружил на руках и груди несколько порезов от чужого ножа и кровоподтеки на предплечьях. Костяшки пальцев были сбиты в кровь… он слышал, что орали вокруг, и кто-то хрипел, и что-то билось и хрустело под руками, но не видел, потому что перед глазами стояла пелена. Потом все закончилось, почва покачнулась, Патрик упал…

Когда он пришел в себя, то уже лежал в холле на скамье у огня, а над ним маячили встревоженные лица МакГиллана и Болтона. Голоса их раздавались словно издалека.

— Это припадок, — говорил слуга, — с ним такое бывало в детстве, только моя покойница тогда и могла его унять. Его милость отлежится и все пройдет.

— Ну, ты даешь, парень, — сказал Болтон племяннику. — Видать, ты и впрямь самый чертов Хепберн из всех нас, вместе взятых. Даже я испугался. Ты убил его.

— Как? — прохрипел Патрик и закашлялся, горло было будто набито песком. — Я ничего не помню.

— Сломал ему шею, — коротко пояснил Болтон. — Не смотри на меня, сам не знаю, как тебе это удалось, с учетом того, что Гэвин был раза в полтора тебя тяжелее…

Белокурый сел, поддерживаемый подмышки МакГилланом, голова у него кружилась, вокруг все плыло. Во рту накапливался медный привкус крови. Если бы у него попросили повторить то же самое на заклад, он бы отказался — невозможно его вызвать нарочно, этот шквал фамильной ярости.

Кроме любви, как говаривал когда-то Джон Брихин, вожака еще должны бояться.

Теперь свора подчинялась Босуэллу беспрекословно.

35

Шотландия, Ист-Лотиан, осень 1528

Тогда же, неожиданно, но закономерно, снова пересеклись их дороги с приятелем юности. Вышло все проще некуда — при очередном визите графа в Хейлс они с Ролландстоном были званы в гости к лорду Йестера, Джону Хею. Шериф Пибблса был женат на сестре изгнанного графа Ангуса, однако вовремя поддержал молодого короля, и тем сохранил и земли свои, и пост. Народу в Йестерском замке на Михайлов день кишело тьма тьмущая, но знакомой повадки неясыти нигде не было видно.

— Рональд? — переспросил лорд Йестер. — Он в Совиной лощине…

И как-то странно взглянул на вопрошавшего.

Слово за слово выяснилось, что Рональд Хаулетт Хей священником так и не стал, от семьи отбился, обосновавшись в развалинах башни Хаулетт-холлоу, свил там себе гнездо и жил, как и вообще принято у Хаулеттов, мелкой мздой с богатых проезжающих.