Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона - Страница 121

Там, где проиграл Иисус, он, Патрик Хепберн, одержит победу. Потому что нет в нем святости и нет желания мученической кончины. Пусть вознесут его высоко, и сложат к ногам все земные царства — он знает, которое выбрать, и как купить и продать самого сатану. Теперь уже знает. В нем нет и никогда не будет ни милости, ни чести, ни самопожертвования, значит — он останется в седле, что бы ни случилось, пусть хоть все всадники Апокалипсиса явятся под его штандарт, по его душу.

Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя.

Незачем учить его очевидному — потому что природа зверя запрятана в нем глубоко, под шкурой обаятельного мужчины, образованного собеседника, изящного кавалера. Потому что такова природа всех Хепбернов — от давних лет до недавних дней, от Оттербурна до Флоддена. Но все же, как вовремя напомнила о том ему, изнывающему в безвестности изгнания, эта странная книга.

Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле.

Он не слыхал доселе фразы на шотландском, так верно определившей его сокровенную суть. Видно, нужно было, чтоб перлы прозрения просы́пались здесь, в далеком лживом краю, на чужом языке, из рук любовника отказавшей ему содержанки… Женщина рядом с ним давно спала, укрывшись простыней с головой, свеча оплывала в плошке возле постели, бездонная итальянская ночь заползала в узкое окно, разрываемая хриплыми выкриками гондольеров. Последний шорох последнего листа, замирающие в вечности слова мертвеца, обладавшего при жизни поистине дьявольской прозорливостью. Какая разница, тьма или свет вдохновляли его, тоже изгнанника, в Сан-Кашано, если слова наконец нашли своего подлинного читателя, своего адресата?

И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, — подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.

И, видит Бог, он знал женщину, которая станет его фортуной, когда он убьет ее мужа. Последний лист перевернут, выпит последний глоток отравы.

Остальное надлежит сделать вам. Бог не все исполняет сам, дабы не лишить нас свободной воли и причитающейся нам части славы.

Он долго лежал без сна, глядя в смутно белеющий во тьме потолок… и улыбался тому, что видел внутренним взором.

107

— Вы изменили мне с вашей наложницей, граф? — с ехидцей приветствовала его монна Фриули, когда он вернулся, едва ли не выучив рукопись наизусть. — И с любовью к чтению? Вот уж не знаю, ревновать вас или жалеть…

Мужчина, куда более пригодный убивать, чем любить, и женщина, сделавшая себе из любви доходное ремесло — они ведь были одно и то же, одна материя, одна душа, воплощенная в разных телах — он понял это только сейчас. Дерзкий и непокорный дух, гибкий и беспокойный ум, всегда искавший себе предмета, на чем заостриться.

— Завидовать, Фаустина, — парировал Белокурый, — ибо с новым знанием я стал порочней, чем был, а это полезное качество в жизни.

— О! А я полагала, что для этого пригодней «Сонеты» нашего друга Аретино! — засмеялась она.

— Наш друг Аретино пишет о натуре. При том немногом разнообразии поз — допускаю, что вам об этом известно больше, чем мне — что доступны для соития, отнюдь не отверстия в человеческом теле являются источниками греха. Неужели же вы, именно вы, дорогая Фаустина, считаете пороком дела постельные? Не разочаровывайте меня — я-то говорил о душе…

Они понимали друг друга тем полней, что оба обладали бесстыдством язычников в отношении тела.

— И что ваша душа, мой милый?

Легкая улыбка, лукавая и пленительная, танцевала в уголке губ шотландца.

Куртизанка с удивлением ощутила укол под сердце, как если бы туда достали иглою.

— Душа? — отвечал белокурый Люцифер, усмехнувшись. — Я выгодно продал еще одну ее часть — только и всего.

Он снова говорил с нею — и ничего больше, но вернулся совсем другим. Белокурый словно приобрел ту завершенность, ту форму, которую Господь и дьявол предназначили его душе, его естеству.Неделя наедине с хорошей книгой всегда была для него лучшим способом освежить голову — и Хепберна словно подменили, Фаустина не узнавала своего прежде равнодушного, расслабленного приятеля.Он выплескивал в нее свою жажду власти, свою ярость, месть и тоску, как выплескивался в бедняжку Аннунциату, которой крепко доставалось в те дни, в которых любовный пот мешался с потом влажной венецианской жары. Он мало слушал и много говорил теперь, ему в Фаустине нужно было вместилище для мыслей и планов, он зачинал на ней свое будущее, и эта горячая страсть овладевания, оплодотворения сразила ее внезапно в то сокровенное, на что Белокурый уже и не посягал. Нищий, но яростный, мощный, полный желания, напролом стремящийся в свой воздушный замок — он совсем не походил теперь на того равнодушного, скучающего изгнанника, каким вошел к ней поначалу, и был так прекрасен, что впервые монна Фриули заслушалась им не по должности. Впервые она смотрела на Патрика Хепберна глазами, затуманенными очарованием его красоты и силы, и желала его без денег, и даже злилась на него за холодность к ней, которую и взрастила сама. Шотландец же вовсе не замечал этого, привычно обращаясь к ней, как к другу, но были и другие глаза, и другие внимательные уши. Мсье Дюшан, навещая куртизанку, понимающе вздыхал, Андреа Контарини бранился, несмотря на то, что сестра Кьяра утешала его рассказами, с кем на самом деле проводит ночи Белокурый на Сан-Джорджо, и только кожевенник Перуцци улыбался и молчал. Казалось, он был полон сочувствия к своему шотландскому приятелю.

Двести лет после «Декамерона», полвека спустя папства Борджиа. Первой его спросила об этом тоже Фаустина:

— Вы принимаете териак, ваша милость?

— С какой стати? — удивился Хепберн.

— А, так вы хотите умереть молодым! — усмехнулась венецианка.

Граф пожал плечами:

— В бою или на женщине — почему бы нет? На иное я не согласен.

— Ах, бедняжка! — произнесла собеседница с глубоким сочувствием.

— Я⁈ — изумился граф.

Фаустина залилась смехом:

— Нет, милый мой — та, на которой вы наконец отдадите Богу свою грешную душу. Вот истинный пример себялюбия мужчин! Надеюсь, до того прискорбного момента вы хотя бы успеете доставить даме глубокое и полное удовольствие… — тон ее чуть переменился, а маленькая рука, осыпанная перстнями, позвякивающая драгоценными браслетами, вспорхнула, коснулась тревожно и нежно его щеки быстрой, неуловимой лаской. — Вам на роду ли написано, Патрик, быть таким неосмотрительным? Вы так красивы, друг мой, будет жаль хоронить вас здесь, в Венеции. Заведите себе умного лекаря, проникнувшего в тайну ядов, или имейте при себе какое-нибудь проверенное средство… рог единорога, безоар.

Патрик поймал ее руку, небрежно поцеловал в ладонь, улыбнулся:

— Но за что, Фаустина? И кто, скажите на милость?

Оба поняли, о чем идет речь. Куртизанка не задумалась ни на минуту:

— Женщина, кто же еще. Или две женщины не поделят столь лакомый кусок… Или одна из них возненавидит вас. Или другая станет любить слишком сильно. Или обе страсти соединятся в одной из дам, и она не сможет выбрать между ненавистью и любовью, предпочтя уничтожить сам предмет этих чувств. Вы ведь способны чудовищно истерзать нежное сердце, мой прекрасный друг.

— Чудовищно? — переспросил Белокурый. Он первый раз получил подобный эпитет от дамы.

— О да, — та взглянула на него одним из своих особенных, просачивающихся в душу взоров. — В вас есть какая-то неведомая мне тьма…

Но граф понял ее по-своему:

— Я никогда не поднимал руку на женщину, с которой делил ложе.

— Разве? — молвила, усмехнувшись, его приятельница. — Ну, всему свой черед! И кто сказал, что я говорю только лишь о побоях или насилии? Однако к делу. Отчего ж вы не сдаете? Возьмете у меня денег? — коварно спросила она. — На еще одну маленькую бассетту?