Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона - Страница 110

Зашуршали тафта и атлас ее юбок, Мария де Гиз гневно поднялась с места:

— Жестокая, недостойная шутка, Ваше величество!

— Разве? — уточнил Джеймс самым невинным голосом.

— Господь свидетель, знаю ли я, чем заслужила подобное отношение, супруг мой, и подобное оскорбительное для всех чувств зрелище! Но впервые со дня приезда мне довелось вспомнить все рассказы о грубости шотландцев, которые я слыхала на родине, и совсем уж было решила, что это выдумки!

Под ее пылающим взглядом Джеймс слегка стушевался:

— Право, душа моя, я и сам не ожидал, что увижу подобное… можешь благодарить нашего прекрасного хозяина, который согласился развлечь нас этой народной забавой.

Сметливый Хантли, которого за хмурое лицо король поставил судьей на игру, с готовностью принял гнев Марии за то, что Их величества удаляются, и махнул платком, останавливая матч. Над полем пронесся сигнальный свист, вой разочарования зрителей и игроков, стоны последних покалеченных. Унесли с перепаханного луга тех, кто сам уйти был не в силах, а граф Босуэлл, прихрамывая, подошел к королевскому помосту, поклонился, запрокинул вверх лицо:

— Если вы в полной мере насладились зрелищем, государь, я бы просил позволения привести себя в тот вид, что больше подобает вашему приближенному.

Джек на нем был разорван и запятнан кровью, один рукав рубахи отсутствовал. Хепберну разбили бровь и губу, но оба глаза он как-то умудрился сохранить в неприкосновенности. Поклонился вновь и, не дожидаясь разрешения, пошел прочь.

Едва он покинул Их величеств, Агнес Хепберн кинулась к мужу, припав к его груди, ладонями отирая грязь с любимого лица. Когда Патрик поцеловал ей руку, на нежной коже остался алый след крови из рассеченной губы.

Вернувшись из Хейлса в Фолкленд, королева объявила мужу, что понесла.

— Чертова баба, — узнав о том, безо всякой куртуазности процедил Босуэлл сквозь зубы, — почему бы ей не сделать этого раньше?

99

Шотландия, Эдинбург, лето 1539

— Признаться, Клидсдейл обмолвился мне о чем-то таком… давно, как раз после того, как вас оправдали второй раз, — медленно говорил Финнарт, глядя поверх головы собеседника, — да я ему не слишком поверил. Такая милость короля, хотя и повторный оммаж, но возврат всего достояния, титул лорда-адмирала… С тех пор у вас не было никакой причины для измены.

Вот, это слово произнесено между ними, и ни в одном не вызвало ни возмущения, ни душевного колебания.

— Я слишком опасен для него, и он это знает, — отвечал человек, укрывшийся от жаркого пламени камина в глубине высокого кресла, уютно выложенного вышитыми подушками. — И слишком богат — этих двух причин нашему общему кузену будет достаточно, чтобы уничтожить меня в любой момент. А я совершенно не намерен дожидаться, когда именно это случится. Хотя какой-то срок выждать все-таки придется.

— А что вы хотите для себя? Чтобы понимать, чем потом придется расплачиваться…

— Расплачиваться, сэр Джеймс, нам придется головой или бессмертной душой — на том или на этом свете, как выйдет, — улыбнулся Патрик Хепберн, граф Босуэлл. — Это личная месть, поэтому я почти бескорыстен. Я даже согласен отдать вам в полную волю регентство, но отдайте и вы мне моё — я хочу всю границу целиком. Все три Марки и лейтенантство короны на всем протяжении от Бервика до Галлоуэя.

— И это вы называете бескорыстием, дорогой мой? — коротко улыбнулся Джеймс Гамильтон. — Хоумы и Максвеллы сожрут вас живьем.

Они говорили так, словно вопрос был решен.

— Пусть попытаются, — кивнул Белокурый. — Вы согласны?

— А что будет, если младенец умрет?

Босуэлл пожал плечами:

— Ровно то же, как если бы он вообще не рождался. Наследник престола — ваш брат, граф Арран…

Финнарт кивнул.

— Хотя… — немного помедлив, произнес Белокурый, и пленительная, ядовитая усмешка показалась на миг на его губах, — видит Бог, из вас, Финнарт, получился бы король куда лучший!

Горячий ток крови ударил в виски Джеймсу Гамильтону при этих словах и бледное, с признаками тайного недуга лицо его слегка порозовело. Прошло томительно долгое мгновение в молчании, но затем он выдохнул, покачал головой:

— Нет-нет, — засмеялся Арранский бастард, — с кем угодно, Босуэлл, эти ваши шуточки, но не со мной! Я не верю им, потому что знаю вас уже десять лет… но предложение любопытное, что и говорить. А что будет, если родится девчонка?

— Подождем мальчишку, — отвечал граф, — или нет… там видно будет. Пока что мне нужно ваше согласие.

— Что ж… если я ввяжусь в это дело, то только ради семьи, ради Гамильтонов. И горе вам, Босуэлл, если в итоге вы попытаетесь обойти меня, как это уже сделал однажды Арчибальд Дуглас.

Угроза Финнарта, произнесенная тихим голосом за бокалом пряного вина, была пострашней иных боевых кличей — потому хотя бы, что и звучала не угрозой, но предупреждением.

— Я и не смог бы, — честно отвечал граф. — Для меня это также будет семейным делом, моя сестра замужем за Гамильтоном, милорд. Кроме того…

— Кроме того, — так же негромко перебил Финнарт, не глядя ему в глаза, — вы, друг мой, в отличие от моего брата Аррана, не можете претендовать на престол — и только в этом причина вашего бескорыстия и соглашения со мной, не так ли?

— Конечно, — произнес через паузу Босуэлл. — Я, смею надеяться, здраво сужу о вещах и не беру то, чего не могу присвоить… оставьте трон тому, кто для него рожден — по прихоти случая или по вашей доброй воле, Финнарт. Но отдайте мне моё!

— Как же вы намереваетесь осуществить все это?

Однако от прямого ответа Босуэлл уклонился:

— Мне нужно было ваше согласие — считать ли, что я его получил? Мы дождемся родов королевы, я соберу свои силы, и вы оцените ваше желаемое участие…

— А что, — Финнарт поднял голову, и в долгом темном взоре его читалась насмешка и то самое, внутренне тлеющее пламя, которое позволяло ему разить без промаха, в бою и в жизни, — если теперь, после нашей беседы, вы отправитесь прямиком к моему кузену-королю, который, мы оба знаем, так и не простил мне смерти чванливого болвана Леннокса?

— Или вы, — без улыбки кивнул Босуэлл. — Вы же поняли, милорд, что именно было в том письме в Фолкленде, не так ли? Как если бы прочли его сами…

Финнарт промолчал, но не отвел взгляда.

— Я — Хепберн, — произнес Белокурый, — я умею долго помнить и долго копить. И никакой титул не оплатит унижения, которым Джеймс Стюарт в итоге почтил мою безупречную верность. Когда я убью его — вот тогда мы разочтемся сполна… А вам, милорд, или вашему брату, я предлагаю корону, что может служить большим доказательством моей искренности?

— Или двуличия, — прибавил Финнарт.

— Или двуличия, — улыбнулся, повторив за ним, любимый кузен короля. — Но это уж вам решать! Мое почтение…

Длинный плащ с кровавым подбоем, с парой вышитых львов на синем шелке, с алой розой на плече, подобранный с кресла уходящим Босуэллом, выволокся следом за ним с угрожающим шуршанием, словно драконий хвост. И дверь затворилась бесшумно.

Гадина, подумал Финнарт, закрывая глаза, поморщась от накатившего приступа пульсирующей боли за грудиной, красивая, опасная тварь. Надо же, а какой искренний, милый был мальчишка!

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1539

После показательной игры в хендба колебаниям Босуэлла пришел конец. Он ждал родов королевы с нетерпением едва ли не большим, чем супруг, потому что тогда определится судьба короля и его собственная, наконец-то обретшая точный замысел. Джеймс Стюарт и Патрик Хепберн — они оба лгали теперь друг другу, и знали это, и как один выказывал прежнюю любовь, так другой приносил к его ногам прежнюю верность, но нутро обоим, как орел — Прометееву печень, терзала та неодолимая ненависть, которая три поколения назад уже завершилась убийством. Оба знали, что теперь пощады не будет. Босуэлл прибыл в Сент-Эндрюс к родам королевы, еще успев застать Ее величество до удаления в родильные покои, и то выражение, с которым остановись суженные, змеиные глаза Патрика Хепберна на округлившемся чреве государыни, заметно не понравилось королю. Они подумали разное — король прочел здесь несомненное признание вины, королева отчего-то ощутила волнение, хотя красавец Босуэлл не был причастен к ее положению никоим образом… но вскоре труды и тягости родов заставили ее забыть это мимолетное ощущение. И Босуэлл, любимый кузен короля, был из первых, выехавших навстречу Джеймсу Стюарту, возвращающемуся в Сент-Эндрюс с севера, принесших поздравления по случаю рождения герцога Ротсей…