Белокурый. Король холмов (СИ) - Якимова Илона - Страница 106

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

— Не много ли берешь на себя? — медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

— Только то, — отвечал Патрик Хепберн, — что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

— Останьтесь, кузен Патрик, — молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, — сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

— Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, — улыбнулся Патрик Хепберн. — Я повинуюсь, мадам.

— Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! — заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в его взоре.

— Вместе с вами, не так ли, Ваше величество? — легко отвечал Босуэлл и поклонился.

Он ушел к себе в крайнем раздражении — вмешательство королевы удержало его в придворном плену еще на два месяца. Но особенно настораживало то, что напоследок прозвучало от короля — а он-то очень хорошо знал эту интонацию! — тем паче, да, королева в самом деле ему благоволила.

96

Шотландия, Стерлинг, весна 1539

Королева была француженка, этим сказано все. Он насмотрелся на галльских девчонок за время своего европейского воспитания, лучшие из них все таковы: красива неброской, изысканной красотой, волосы цвета гречишного меда, маленький чувственный рот, темно-серые глаза, чуть приподнятые к вискам, хорошенький носик. И так легка с общении с каждым, так весела без распущенности, тепла без фамильярности, что это порой создавало недоумение меж шотландских лордов. Сбитая с толку нецеремонностью, молодежь тут же составила поклоняющийся ей куртуазный кружок, куда Патрик Хепберн не входил. Он держался вблизи, всегда готовый к услугам госпоже, но одновременно на каком-то внутреннем отдалении. Босуэлл не был рыцарем, Босуэлл был рейдером, и женщина, которую он видел перед собой, не оставляла в нем ощущения бесплотной принцессы из легенды — она была рослой, сильной, статной, настоящая кобылица, в этом Гордон прав, которой не хватает умелого ездока. И сдержанность его интересовала Марию де Гиз ничуть не меньше, чем трогала сердце его красота. Королева, тщась занять себя воспитанием внебрачной дочери мужа, его Гардеробом, распоряжениями по устройству дома, молитвами о наследнике, на деле неуловимо подпадала под обаяние Белокурого графа, которому, как ядовито отметила леди Флеминг, видимо, сам колдун Сулис даровал темную власть над душами. И зачем только она упросила его остаться, когда хранитель Средней Марки сам желал уехать? Наступившая весна, ее первая весна в Шотландии, бередила кровь. А он молчал, говорили только глаза. От его взгляда королеву бросало в дрожь, в жар, и это было хуже всего, преступное молчаливое тяготение между ними, потому что внешне граф Босуэлл, кузен Патрик, Белокурый Люцифер, как называл его муж, держал себя безупречно. И порой Марии казалось, это только плод ее беспокойства, страхов в чужой земле, неуверенности, шаткости положения — что она хватается за вежливое выражение чувства, просто за знакомое лицо, хотя… в сущности, что знала она о нем в Париже, еще беззаботная и счастливая — о дерзко соблазнительном и впрямь соблазняющем прочих дам? Она обманулась, конечно, она обманулась. Босуэлл не может и не станет испытывать к ней чувств иных, кроме подобающих супруге сюзерена…

И тут Патрик Хепберн вновь взглянул на нее.

Королева сказалась в тот вечер больной и поспешила уйти к себе.

Старый дворец в Стерлинге тесен для молодого двора, на новом еще стояли строительные леса Финнарта. Все начиналось так невинно, почти как в рыцарских романах, которые он читал ребенком. Масленичное веселье проводили в турнирах и представлениях, изображающих осаду крепости Любви девятью добродетелями. Прекрасная дама, обернувшись к Босуэллу, перед тем, как выходить ему на поле, спросила, что значит его герб. И маленькая, затянутая в перчатку рука указала на щит в руках оруженосца, где помещались бегущие по стропилам львы, рычащие на розу. Хепберн взглянул на окно в большом зале Джеймса IV, там, в скудном северном солнце, наполнялся цветами полный герб рода.

— Герб четырехчастный, — пояснил Патрик, — два поля багряных, два золотых с синим. Багрянец — цвет крови и власти, серебро — чистоты помыслов. По багряному полю серебряные стропила, по коим — пара львов combatant, то есть, дерущихся за розу, что, с одной стороны, обличает присутствие в роду двух корон, крови королей Шотландии и Англии, с другой — обозначает в Хепбернах неумолимое стремление хищного к прекрасному, — он улыбнулся, — благородного к невозможному. В дедовом, вот в этом — он был мой тезка, Патрик, лорд-адмирал Шотландии — еще и якорь…

— Благородного к невозможному? — переспросила Мари де Гиз, подняла глаза на Босуэлла. — Но что же есть невозможного для благородства?

Белокурый заглянул в эти темно-серые очи, чуть раскосые, миндалевидные, уголком приподнятые к вискам. Наверное, именно тогда он и просчитался в игре, потому что увлекся. Глаза у нее были, точно у фейри, это правда. Чудесные, восхитительные глаза. Королева ждала ответа.

— Я полагаю, благородному человеку следует знать пределы своих возможностей, — отвечал он вполголоса. — Божий промысел, который предоставляет каждого своей судьбе и доле, я изменить не в силах…

— Да, — подтвердила Мари, опуская взор, — вы правы, граф. Грех было бы и думать о таком…

К невозможному.

— … но я мог бы носить ваши цвета в турнире, если будет на то ваша милость, моя прекрасная госпожа, — произнес Патрик без улыбки.

Беспечный безумец. Эти слова едва не стоили ему жизни. Во-первых, он рухнул с седла, потому что турнирная лошадь под ним внезапно взбесилась, испугавшись фанфар. Во-вторых, потому что король заметил и оценил ленту на шлеме. Мария де Гиз искренне наслаждалась боем и своим рыцарем, в том числе. Греха в том нет — муж сам без ума от кузена:

— Как метко он целит!

— Да? Но не слишком ли высоко? — холодно уточнил Джеймс.

Королева взглянула на него с изумлением, а затем радость померкла в ее лице.

Ревность сжигала Джеймса Стюарта, жестокая, мучительная, порочная — к мужчине, которого он любил, и к женщине, которой владел. И надо же так было распорядиться судьбе, чтоб сердце короля было вовлечено в эту яростную свару чести, долга, разума, страсти. Хуже всего, что чрево королевы до сих пор не наполнилось — вне себя от неуверенности, Джеймс лег с одной из ее новых фрейлин, Элизабет Стюарт, младшей сестрой графа Леннокса, по весне прибывшей ко двору, и, убедясь в своей состоятельности, принялся ждать, снова ждать… ему не давала покоя фраза, брошенная графом при первом взгляде на Мари, тогда еще молодую жену Лонгвиля… та фраза и взгляд, жадный и властный взгляд самца, пожелавшего и уверенного в неизбежном утолении своего желания. Босуэлл легче нравился дамам, нежели нервный, меланхоличный король, и можно не сомневаться — при удобном случае герцогиня легко бы ему уступила. И, быть может, уступала, и еще не прочь уступить? Там, при французском дворе, Босуэлл ведь был искушением для бесчисленного количества женщин… и мысль о двойной измене сводила Стюарта с ума. Тогда он поощрял Патрика приударить за бывшей невестой, теперь же — мучительно страшился его влияния на жену. И король сказал себе: надобно проследить.

Пьеретта, карлица королевы, миновав Белокурого, фыркнула, шмыгнула за портьеру, несмотря на то, что он тепло ей улыбнулся. У бедного уродца две только слабости — засахаренный миндаль и платоническая страсть к красивым мужчинам, из которых именно Босуэлл вгоняет ее в краску своими неоспоримыми совершенствами, и она весьма забавна в своем смущении. В приемную из спальни просочился паж, приехавший в Шотландию сперва в свите Мадлен де Валуа, а после вернувшийся уже с Мари де Гиз. Пьеру де Ронсару шел четырнадцатый год, недостаток здоровья он восполнял явным талантом к стихосложению и шахматам, а также дьявольской наблюдательностью. А чего иного ожидать от парня, если он вырос пажом при самом Франциске?