Младший сын (СИ) - Якимова Илона - Страница 84

— А также Стюартов.

— И Стюартов, будь они неладны. Пишите, матушка. Пишите.

Она торговалась со мной за каждую крону, за каждую марку так, как только может торговаться не дочь принцессы, но дочь горца. Но я был внук горца и приграничного рейдера, и я победил. Поле битвы осталось за мной. Но не такова была леди-мать, чтоб спустить мне подобное поведение безнаказанно, не нацелив вслед парфянскую стрелу в больное:

— И еще. Сними это, Джон. Тебе не идет цвет. Если уж так хочется иметь от отца на память, кроме шрама, еще и дублет, я велю подогнать тебе пару синих.

Но эта моя рана уже зажила. Больше никто не коснется меня упоминанием о нашем с ним сходстве.

80

В холле шел иной разговор, намного более дружеский, во всяком случае, между мужчинами, когда я вошел к ним, как Цезарь, как триумфатор.

Я протянул бумагу. Хоум переменился в лице, глаза его загорелись.

— Вот, — сказал он, — это другое дело.

— Как тебе удалось? — изумился Уитсом.

— Шантажом, — от накатившей на меня усталости я был предельно честен. — Но сверх того — ничего. Это последнее слово нашей матери.

— Не стану спрашивать, чем же ты угрожал…

— Вот уж точно не надо.

— Пригласите мою будущую жену!

Три возгласа раздались одновременно, камин Хейлса наконец растапливали к вечеру, оранжевое пламя закусывало края осиновых поленьев, шипело, потрескивало, плевалось. Господи, когда же я смогу уже отдохнуть от Хейлса — и от Хепбернов? Пусть здесь все вертится без меня. Как же я устал.

С этой мыслью я шагнул к дверям, полагая, что могу уйти, но столкнулся лицом к лицу с леди, вступившей в холл. И не мог смотреть в лицо, сгорая от стыда — не только за себя, за всех нас. За то, что она не нашла здесь не только семьи и дома, но простого сочувствия. И прошел бы к выходу, если б Агнесс, уже миновав, вдруг не окликнула, не повернув ко мне головы:

— Останьтесь, ваше преосвященство…

Ваше прео… кто? Как назвала она меня? Я остановился как вкопанный.

— Джон, я хочу, чтобы вы остались.

— Почему? — это отозвался тот, кому с ней предстояло лечь. — Зачем вам сейчас Хепберны, леди Агнесс?

— Я им доверяю, — зеленые глаза полыхнули, — это звери, но звери верные. Ради крови своего брата они не дадут меня в обиду… хотя бы теперь.

Не слишком лестные слова для главы Хоумов Ист-Лотиана. Но Алекс проглотил даже их. Жутко было видеть свою страсть отраженной на лице другого человека. Он еще не любил, я хорошо знал это чувство, но уже вожделел. Сказал сухо:

— Я не стану чинить вам обиды, леди Агнесс. Для обиды не нужно брачного союза.

— Покамест я вообще не знаю, зачем вам брачный союз. Возможно, вы мне об этом расскажете.

И он говорил, говорил, говорил. Я не разбирал слов.

Что за напасть — снова смотреть, как она выходит замуж. Однажды я видел это, мне не понравилось. Лучше ли быть для нее братом, чем быть никем? И не лучше ли не жить вовсе, чем быть для нее никем? Судьба отдалила ее от меня, и я тоже приложил к этому руку. Я сам принял обеты, когда был жив мой брат. Мог ли я знать тогда, как ужасно ошибаюсь? Да и спасло ли бы меня мирское, будь я свободен теперь, если не спасало церковное? Ни один обет не удержит Хепберна, стремящегося ко своей цели. И в этом наше родовое проклятье, и мое — в том числе.

Я не знаю, для кого разглагольствовал Александр Хоум, но явно не для невесты. Уитсом слушал лорда-казначея и хранителя Восточной марки с большим вниманием, и было отчего — они сговаривались на второй брак. Мастер Хейлс получит Николь Хоум, часть денег, с таким трудом выпущенных из рук моей матерью, вернутся в семью с приданым новой невестки. И дай Бог, чтоб новой невестке в этой семье пришлось слаще, чем прежней! Агнесс била дрожь. Она решилась, цена озвучена, но не так-то просто продать себя заново. Я попытался отступить снова, не в силах смотреть на нее, но даже не увидела — ощутила легкое мое движение прочь.

Прошептала еле слышно:

— Пожалуйста, останьтесь со мной, Джон, пожалуйста…

Ухватила мою руку, сжала. Зачем, зачем она прикасается ко мне? Каждое прикосновение ведь выжжено на мне тавром, тем более болезненным, чем больше минует времени. Я помню их все. И то пожатие помню — как если бы тонула в Тайне, ухватилась за осыпающийся край берега.

— Я здесь, сестра.

То есть, мне самому следовало отдать ее другому. Господь ты Бог милосердный…

Не помню, как вынес все обсуждения брачного контракта, все подробности, подавая при том советы разумно и взвешенно. Привычка — вторая натура, а в моем случае — и первая также. За двери холла она вышла спокойной поступью, как надлежало леди высокого рода, но за дверьми… ноги ее подкосились, притулилась к стене, поползла вниз… буквально одним мгновеньем мелькнуло в ее лице такое горе!

Да, Адам больше не вернется, второго такого не будет, но она же сама признала, что новый брак сулит ей освобождение от роли приживалки при моей матери? И Алекс не против ее визитов к сыну. Откуда же столь острая боль? И только много лет спустя понял: ей, как мне, столь же невыносимо было не распоряжаться собой, самой себя продавать в Египет, но ей, женщине, оставлено было еще меньше права желать, иметь, чувствовать, мочь.

— Он… добрый человек, — проскрежетал я. — Лорд Алекс не обидит вас, Агнесс.

Хвалить хоть какими словами мужчину, который возьмет ее вместо меня — нелегкая задача. А если обидит, то жить будет очень недолго, да и несчастливо. Уж я позабочусь.

Мгновение — и закусила губу, едва лишь после одного короткого всхлипа. Почему я не поцеловал ее тогда? Уже принадлежавшую другому? Потому ли, что доверилась? Какое мне было дело до того, что она почувствует и подумает обо мне⁈

А между тем, то был мой единственный шанс. Отстранила мою руку, не простясь, не обернувшись, ушла обратно за дверь, глотнув майского ветра.

Выйдя на двор, сев в седло, по холоду на лице я понял, что плачу — первый раз после смерти Адама. Раз за разом отрекаясь от мирского, становился ли я более человечен или, напротив, все больше приближался к камню?

Господи, дай мне сил отказаться от этого желания, Богородице Дево, научи ничего не чувствовать, когда тело любви твоей, тело Сына мертвое снимают с креста.

Они обвенчались в Престонкирк, а после мы сопроводили их в Хоум. Она вышла замуж в багровом, в котором была на отпевании Адама, а после венчания велела сжечь этот наряд.

81

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, май 1514

Снова свист куликов и ржанок. Я вернулся в Долину полностью опустошенным, оно и немудрено. На второе утро после приезда Франц уже пригрозил и впрямь будить меня холодной водой, неважно, для проповеди или же для молитвы одним лишь словом, без клинка. Но мне не было дела до недовольства Франца. С неделю я не приходил в себя от тоски. Пить мне не нравилось. В Хермитейдже я обнаружил в себе дарование пить, как пьют все Хепберны — без затемнения рассудка, расчетливо, не падая с ног — но как времяпровождение пьянство так и не полюбил. Другое дело брат мой Патрик. Того даже новость о предполагаемой женитьбе не заставила оторваться от кружки с крепким элем:

— Ты, что ли, не рад? — спросил я с отвращением.

— А чему там бурно радоваться? Я Николь уже и в лицо помню плохо. Нет, конечно, если с той поры оспы с ней не случалось, с фасада она ничего. И с заднего тоже. Так-то я не против, но не прежде Михайлова дня.

— Это почему еще? Я полагал, ты поторопишься. Снятие опеки, опять же — пилтауэр в Болтоне…

— А что, мать уже обещала? Ну, так нечего и болтать. А потом… Болтон где? Правильно, в Ист-Лотиане, — Патрик с хрустом зевнул и отставил все-таки пустую кружку. — А я сейчас где? Правильно, в Долине! И что, я променяю, по-твоему, рейдерское лето, полное набегов и подвигов, на непорочную промежность Николь Хоум? Чего я там не видел? Поперек ни у одной нет, а девки и тут имеются. На границе всегда найдется, чем заняться, коли есть под рукой полсотни ребяток в седле. Пограблю сассенахов в лето, как человек, а потом уж… женюсь! Но пусть мать сразу готовит ей клетушечку в Болтоне, сюда в зиму с собой ее не возьму.