Младший сын (СИ) - Якимова Илона - Страница 69

— Отпущаеши, Господи, рабу твою Анну…

Пока парни из своры рыскали с факелами впотьмах по берегу реки и вокруг часовни, я думал одно — что отплатил ведьме с холма. На моей совести теперь лежали две жизни. Мужчина и женщина, всё как она сказала.

68

Ведьма не солгала. Мастер Хейлс, получивший через меня жизненную силу двоих, поднимался как… сказал бы — как Лазарь, но к чему столь чистое сравнение в нечистой истории? Я же нес на себе не только грех убийства, но и великую тайну выздоровления старшего брата, и тайна эта жгла меня, как проглоченный уголь, как расплавленный свинец — горло фальшивомонетчика. На нем все всегда, сколько его помню, заживало, как на дворовой собаке. Так и после этого года, тысяча пятьсот пятьдесят седьмого, он останется последним из нас — Уилл ведь уже ушел, как прежде не стало Джоанны. Я же лягу на Севере, дальше, чем все остальные, здесь, в Брихине, где круглая башня монастыря осеняет спящий город, как перст, воздетый в жесте благословения. Я вспоминаю братьев и сестер юными, чтобы понять и простить, но возвращаю себе лишь полынную горечь одиночества, с прощением у Хепбернов дело обстоит гораздо хуже, чем с пониманием. Конечно, выздоровление Патрика можно было объяснить и природной крепостью здоровья, однако я-то знал правду. Или то дьявол смущал меня, соблазняя признать за собой власть, присущую лишь Господу одному — власть влиять на судьбы живых? Гордыня — великое искушение для смертного.

Уже на другой день после похорон Энн мастер Хейлс потребовал себе потаж, эль — и поговорить. Да я и сам был готов к разговору. Когда поднялся в башню Дугласов, все так же в сутане, ведь мирское, разорванное в клочья, должно было пройти через руки швей, он дохлебывал миску потажа, попутно набивая рот ячменной лепешкой — что, уже без извести и соломы, неужели? Всхуднул до кости, скулы заострились, рожа заросла черной молодой бородой… чисто медведь-шатун, тощее чудовище. Но в глазах вспыхивал и гас знакомый огонек, которого я в детстве боялся, который теперь улавливал с любопытством. Огонек указывал на то, что это животное определенно будет жить, а, значит, я смогу использовать его на благо семьи. Хотя… разве мы втроем были семьей?

— Здорово… — буркнул он сквозь набитый рот.

— Здоровей видали, мастер Хейлс, — отвечал я, присаживаясь. — Ты как?

— Лучше, — он едва не подавился от жадности крупным куском, и я отодвинул миску подальше от его загребущей руки. — Эй, ты чего?

— Будет жрать, дело есть, Патрик. Да и не хочешь ли, чтоб тебя вывернуло съеденным с голодухи?

— Да тебя, я слыхал, уже и вывернуло на первого-то убитыша… — он осклабился. — Девочка! В платьице!

Я, сидя на лавке за столом напротив него, потянул плечи, глянул на старшего, пообещал:

— Когда ты встанешь на ноги так, чтоб их не протянуть, там и поговорим, кто кому девочка. А сейчас у меня к тебе другой разговор.

— Валяй. Про деньги?

— И про деньги тоже.

— Ты ездил в Эскдейл? Зачем?

— Неужели Уилл не рассказал?

— Зачем мне спрашивать Уилла, если я могу спросить тебя? И что, вы попались в мышеловку ровно там же, где и я?

— Там же, да. Но у них не было арбалетчика.

— Арбалетчика я снял с седла в тот раз так, что он больше не постреляет, нечем.

— А, может, и не удостоили меня такой чести, как тебя, мастер Хейлс, решив, что и клинком достанут.

— Может. Но достал их ты.

— Как мог.

— Говорят, смог неплохо.

Это что, я сподобился похвалы Патрика? Небывальщина. Братец глядел темными глазами мне за плечо, в растопленный на торфе камин. К этому запаху — горелого торфа — я притерпелся в Хермитейдже и уже стал получать от него известное удовольствие. А Патрик продолжил:

— Зря только перебили всех.

— Всех, кто остался, трое, что ли, дали стрекача сразу. В том-то и дело, что зря, но меня никто не спросил.

— То есть?

— То есть, очень удобно это для того, кто пустил тебе стрелу в бок и вышиб глаз казначею, что снова спросить некого.

И я рассказал ему: кое-что, что узнал от Энн, и про речи Уолтера Скотта, и про вырванную и сожженную страницу книги. Мастер Хейлс хмурил брови, лицо его заливала тень… слишком знакомая мне тень. Так выглядел покойный первый граф, когда желал осатанеть, но время и место не позволяли.

— Ну, — сказал он наконец, — ты-то уже обо всем догадался, так? Кто это?

— Как по мне, так твой кастелян. Симс.

Его как будто не удивило предположение:

— Клянешься?

— Нет. И не божусь, не по чину мне, знаешь ли. Но, кроме него, некому. Скотт сказал, что он врет, когда допрашивал. Я того же мнения. Врет он о том, что не знает, кто напал на вас и зачем. След от тех ребят ведет к Лохвуду. А у Симсова Гилберта с лохвудскими какие-то темные дела.

— Но ты уверен? Ты же понимаешь, мне нет разницы, кого вздернуть за кражу, но я хочу точно знать. Симс — это часть Хермитейджа, как кусок стены, что ли. Это очень мощная часть стены.

— Вот, и кому это еще по силам, кроме него? Кто еще знает тут все веревочки и крючки? И кому еще это так легко было провернуть? Охмелел от вседозволенности. Мне он угрожал по приезду дважды.

Тут вам не Хейлс, милорд Джон. Так-то я не глухой, когда мне в таком тоне доброжелательно советуют. Особенно, когда советуют, улыбаясь.

— Да, есть у него такая манера. Неприятная. Тут вам не Хейлс. Будто не знаю я.

— Крадет давно, как думаешь?

— Нет, — Патрик соображал и сопоставлял. — Крейгс бы его точно ущучил. Когда я приехал в октябре, все чисто было. Решил, видать, поживиться разок в межсезонье, а старый Роб его за руку поймал. Они крепко посрались дня за два до рейда в Эскдейл, а я, дурак, решил, что по возвращению разберусь. Вот и разобрался. По-твоему, значит, брал он… и всякий раз по двадцать? А почему же больше не брал?

— А считать умеет только до двадцати.

— Так взял бы всё.

— Всё было бы заметно. А так — как мышь откусила с дальнего края головки сыра. Когда заметили — уж и казначей мертв.

— Значит, не я был мишенью?

— Возможно, и ты. Возможно, вы оба. Но с ним удалось — он тебе уже никогда не расскажет. Берем?

— Нет, пусть ворует дальше. Пусть попадется с поличным. Тогда и кончим.

Он смотрел на меня, и я в этот момент видел в нем нашего отца. И он, судя по глазам, видел во мне его же.

— Убить меня, — проговорил медленно мастер Хейлс, — он бы не посмел. Даже чужими руками. Ты пойми, я — Хепберн, сын Босуэлла, а кто таков он, Литтл? Кто он есть, как не дерьмо у нас под ногами? Ты думаешь, я тут валялся в горячке, не понимал ничего? Или — приехал, начал девок сношать да ребятам рыла чистить? Нет, Крейгс меня хорошо построил в год после смерти отца. Я тут тоже клювом не щелкал. Я видел, что не принимают, сучата. Но при Крейгсе головы поднять не смели, а вот потом…

Взгляд опять загорелся, а лицом он, напротив, побледнел.

— Девку, говоришь, утопили? — спросил, помолчав.

— Удушили. Бросили в воду. Видно, пока я в часовне был. Я видал ее живой тем вечером.

— И тебя не тронули! Правильно. Потому что и ты — Хепберн, сын Босуэлла. Даже если нас двоих положить, да хоть и троих здесь, рядком с Ниалом, то что будет? А приедет сюда Рубцованный, хоть для мести. Или, хуже того, говноблюй Лафнесс…

— И всех в землю вроют, они ж бойцы опытные.

— Да, сперва прихотливо, мелко искрошив. Так что убивать своре нас не выгодно.

Я давно уже понял, к чему он:

— Но напугать, так, чтоб вернулись в Хейлс — отсюда, где явно не Хейлс…

— Да! — рявкнул Патрик. — И чтоб поставили Симса управляющим! А он бы дальше свои делишки с Кошельком обделывал, да, видать, чего-то они не поделили. Страницу, вишь, сожгли в приходной книге… и все равно за руку поймать придется! Ошибемся — свора вовек не простит. Тут такие ребята, что и нагибать их надо тоже только по любви, — он осклабился, — не иначе. Своих они не сдают. Знаешь, как убили Ниала? — он сжал челюсти и кулаки разом. — Утречком мне под окно положили труп, скоты. Уже тогда я знал, что так приглашают восвояси проехать. Но остался. Ниал был мне заместо брата…