Младший сын (СИ) - Якимова Илона - Страница 64

Уверен, Патрик не задумывался о подобном ни разу в жизни. Уилл считает себя мужчиной просто потому, что таковым родился. Оба они состоят из тех же веществ и элементов, что и я, рожденные от тех же родителей, так почему же мы так различны? Нравится или нет, а от полусредних никуда не деться. У меня больше нет других братьев. Надо как-то дальше жить с этими. Если было в Адаме то, что горело ярко, если оно погасло во мне от боли, то те же искры должны быть и в них — в хамстве и грубости Патрика, в безволии Уилла. Надо только найти, разжечь… и использовать. Слабое место Уильяма в желании собственной значимости, а у Патрика? Мастер Хейлс ведь покрепче мастера Уилла. А у меня? У меня вовсе нет слабых мест. Все, что любил, я уже потерял.

Совсем стемнело. Я вышел из часовни, запахивая на ходу плащ, заглядевшись на сигнальные огни, цепями растянувшиеся по стрелковым гаралерям Караульни. Нечто подобное мечтал я раздуть и в подвластных душах. Длинная серая тень метнулась вбок, к стремнине, едва я вывернул за оградку кладбища — и исчезла еще прежде, чем я смог понять, что это такое.

За мной, оказывается, следят.

А наутро меня разбудил Франц.

Нельзя сказать, что я был этому очень счастлив.

За неделю в Караульне я устал не меньше, а больше, чем за неделю в монастырской же кузне. При воспоминании о кузне тут же заныли плечи. Напроситься, что ли, к Кроу помахать подмастерьем? Не поймут. Тут я не монах, а епископ. Да и епископ непутевый какой-то, без денег, без власти, без паствы. Впрочем, как то сказал отец Брайан? Исповедовать и крестить? Паства там, где ты жаждешь ее — там ее и найдешь. Исповедовал же я в ту ночь в Хейлсе… Пол под ногами был укрыт клочьями старых овечьих шкур, я перепрыгивал с ноги на ногу, натягивая платье, но тело слушалось слабо. Посмотрев на это, бывший ландскнехт дружелюбно осведомился:

— А не взбодрить ли тебя кувшином холодной воды, сын мой?

— Не стоит, — буркнул я, — за ночь-то уже не холодная — ледяная. Ты изверг, Франц…

— Кто открыт претерпеванию, открыт и спасению, — осклабился тот и, не церемонясь, швырнул в меня… деревянное? Какое там! Самое настоящее стальное сокровище от немецкого оружейника, отысканное им давеча в кладовой Хермитейджа. Кабы не воспитанная им же рука, сработавшая словно сама собой, мне в лицо пришлась бы рукоять отличной даги.

— И ты думаешь, это позволено? — возмутился я.

До сей-то поры настоятель закрывал глаза на наши упражнения с деревянными мечами, не могущими нанести урона, кроме ушибов. Хотя где он сейчас, тот милорд настоятель? И где сейчас мы…

— Но мы же не для себя! — возмутился Хаальс еще больше моего. — Не для пестования гордыни, но токмо для прославления силы Господней! Пора обрести истину, Джон. А как я отшлифую свою проповедь, ежели не клинком?

И мы спустились шлифовать проповедь — меж Колодезной и башней Дугласов на берегу Хермитейдж-уотер хватало места вполне. С ночи подморозило, под ногами похрустывал лед, настывший на бурой прошлогодней траве. Шаги и отскоки, фигуры смертельного танца, перехват меча за лезвие… Франц в поле был проворнее иного молодого, и вцеплялся в мой клинок, как рак, разработанной клешней ландскнехта — поди вырви обратно. Потом, много лет спустя, в Сент-Эндрюсе, в замке, в библиотеке у деда нашел я Тальхоффера и сунул ему в рыло — он только захихикал. Понимал. А сейчас изрядно повозил меня по сырой апрельской земле. Руководства по пешей борьбе он также изучил довольно, но все на практике, в строю — и сейчас я дважды успел уйти от захвата клинком за шею сзади, на третий раз он почти меня придушил, святой человек. На тот третий раз свалил с ног, но мне удалось увернуться от добивающего удара сверху:

— Эй-эй, ты хочешь, чтоб я лишился единого доброго дублета?

— Кто желает сохранить в чистоте одежды, а тело в целости — тот более проворен.

О да, среди ударов он проповедовал. Боюсь, и я подхватил эту пафосную привычку от него. Господь ты мой Бог милосердный, какие чудные два бастарда разыскал в оружейной Караульни опытный Франц! Это же песня — как лежали в руке те клинки. Никогда с той поры не брал я больше в руки деревянного тренировочного оружия — до самого приезда в Сент-Эндрюс. Но теперь надо было каждый миг помнить, что проповедь может окончиться кровавым причастием… ведь с деревянными-то мы не церемонились. Но если я ожидал осторожности от Франца, так просчитался — он и не думал о моей безопасности, поглощенный качеством боя. Затем о безопасности перестал думать и я. Вообще думать о чужой безопасности в Лиддесдейле — последнее дело.

— Всё! — выдохнул я, когда перед глазами поплыли темные круги. — Я всё, Франц…

И тогда он махнул клинком, указывая вниз, под уклон. Я сполз по мокрому склону вниз, горстью захватил желтую ледяную воду, обтер лицо. Тут, на берегу реки, спустясь от Караульни к самому краю, можно было разговаривать не как за боем, а — внезапно понял я — чтоб никто не подслушал. Шум бурого потока превосходно слизывал слова с губ, не допуская их долететь до чужих ушей.

— Нашу нынешнюю схватку надобно описать, у меня родилась, — Хальс воздел перст, — мысль! Но звал я тебя сюда не за этим. Местные думают, что я не разумею вашего наречья достаточным образом, они, даже скрываясь, со мной бывают неосторожны. «Пегая сука взволокла нам на шею троих щенят, черного, слепого да рыжего. Приблудного придавили, а с этими что?» Говорит это тебе что-нибудь?

Мать была седой, это верно. А слепой, стало быть, Уилл?

— «Кошель на слова развязался, вот его и подзатянули. А нечего! Меньший сам в конурку ускачет, серенький. Нам здесь новых метел не надобно. Высунется — на нож наденем».

Красноречиво, что и говорить. Словно я посредством этих слов ненароком провалился в чью-то живую, не очень чистую душу, а ведь их было довольно, тех душ, вокруг нас, тех самых, кого я полагал своей паствой. Паства. Да тут как бы не сожрали.

— И…

— Да, Франц?

— Я бы на твоем месте не ходил нигде без охраны, сын мой. Ты один во льву рыкающем.

Все-таки он довольно забавно пользовался нашим языком.

Длинный восхищенный свист раздался от стены Караульни. Обернувшись, я увидал нашего гостя — Злобный Уот явно наблюдал за нами на протяжении уже некоторого времени, щерился ехидной ухмылкой. Но и не только он наблюдал, а еще с две дюжины рейдеров — и Скоттов, и из своры Хермитейджа — с крайне, крайне ошеломленными лицами. Ну да, а они-то полагали, мальчишка только молиться способен. Едва лишь мы с Францем поднялись от реки к замку, раздались вновь и свист, и одобрительное улюлюканье. А главарь Скоттов высказался за всех:

— Здоров ты эфесом крестить, не только крестом нательным, милорд епископ… и что же с утреца не в сутане?

Укол, хоть и без меча, справедлив — я же в мирском.

— Вот и я говорю, в джеке — оно сподручней, — согласился с моим молчанием глумливый сэр Уолтер Скотт.

Потом зевнул во всю пасть, что еще больше усилило его обычное сходство с голодным волком, и предложил вдруг:

— Прокатись-ка со мной до Глендиннинга. Это будет… небесполезно.

65

Шотландия, Приграничье, Эскдейл, апрель 1514

По Эскдейлу сперва не было той промозглой сырости, что у нас. Здесь апрель полностью вступил в холмы, одевая склоны их зеленым туманцем, нервной, нежной порослью, и из бурой плоти земли уже показывались снежные капли первых цветов. Низкие лохматые лошаденки рейдеров фыркали, трясли головами, трусили как будто знакомой дорожкой, выбираемой Скоттом по наитию, по запаху в воздухе, по неприметным особенностям местности — камень, сухое дерево, изгиб реки. На поясе у меня покачивался найденный в оружейной бастард. Пора обрести истину, сказал Франц. А истина здесь, в Долине, — в клинке. Лиддесдейл называли с упором на букву, с придыханием — Долина, не называя даже какой реки. Но рек тут множество, множество крохотных кровеносных канальцев земли греха и порока, земли насилия и беззакония, и в каждой долине, на каждой излучине — своя башня местного вожака, лэрда нескольких квадратных футов почвы, на которых и стоит фундамент пилтауэра. И то, что ты сын Босуэлла, здесь никого не волнует, пока лично не возьмешь за глотку каждого, каждого. Об этом вскользь упомянул Уолтер. Впрочем, я знал и так. И мы говорили. Однообразная тряска в седле располагает к откровенности, а, возможно, он просто пробовал меня на вкус. С Уолтером Скоттом никогда не было понятно, что является его истинным побуждением — приходилось понимать по последствиям.