Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 44

Я обвёл рукой ров, частокол, вышки, стоявшие у заборов.

— Посмотрите вокруг! Мы не в чистом поле стоим! У нас ров! У нас крепкий частокол! У нас фальконет! У нас порох и пули! А главное — у нас есть руки, которые умеют держать оружие, разум, и горячие сердца, которые ещё живы! А что есть у них?

Я сплюнул вниз, в темноту за частоколом.

— Гниль. Кости. Трупный смрад. Да, они не чувствуют боли, не знают страха. Но и думать они не умеют! Мертвяк прёт вперёд, пока ему башку не разворотит пуля! Так сделайте это! Для этого вы здесь и стоите!

Кто-то нервно хохотнул. Уже хорошо. Смех — первый враг паники.

— Каждый из вас сегодня стоит не просто за деревню. Сегодня каждый из вас — стена. Пока вы держите фузею, пока заряжаете, пока жмёте на спуск — эта деревня жива! И запомните: нежить побеждает только тех, кто заранее решил умереть!

Я подался вперёд, почти рыча:

— А мы умирать не собираемся!

И тут уже откликнулись. Сперва несколько голосов, потом с десяток, два…

— Не собираемся!

— Вот так! — гаркнул я. — Пусть идут! Пусть лезут в ров! Пусть ломают ноги о колья! Сегодня они узнают, что такое русский мужик, когда ему есть кого защищать!

Снизу донеслось, уже не дрожащее, а злое:

— А если всё ж прорвутся, барин?

Я усмехнулся, сбросил с плеча штуцер и взвёл курок.

— Тогда будем бить их прикладами. Рубить топорами. Рвать зубами — как они собираются рвать нас. Но назад никто не побежит. Потому что за нашими спинами — наши дома.

Я поднял оружие над головой.

— Мы выстоим! Потому что мы — люди. А они — всего лишь мёртвые! И пока в нас есть ярость, вера и воля — никакая нежить нас не сломит!

Мой голос зазвенел и замолк. Несколько секунд царила тишина, а потом над частоколом прокатился рёв. Злой, живой… Человеческий.

— Отобьёмся, — сказал я, дождавшись, пока он затихнет. — Обязательно отобьёмся. Мы — русские. С нами Бог! Ура!

— УРААААААА! — громыхнуло над деревней, так, что у коновязи шарахнулись кони.

Я обвёл взглядом линию обороны и удовлетворённо кивнул. Возможно, это не самая изящная речь, которую я произносил в жизни. Возможно, где-нибудь в Петербурге надо мной бы посмеялись. Но здесь, в деревне, на которую через считаные минуты хлынет орда мертвецов, эти слова легли как надо.

Я видел, как распрямились плечи, как побелевшие пальцы перехватили оружие покрепче, как дед Игнат сплюнул, перекрестился и буркнул что-то матерное в адрес нежити.

Колокол замолчал.

Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивал огонь, облизывающий факел на вышке, как сопел Прошка у телеги, и как где-то в барском доме плачкал ребёнок — тоненько, надрывно, и мать его тщетно пыталась успокоить. Потом и ребёнок затих.

Я стоял на вышечке и смотрел на дорогу. Луна светила на все деньги, тени ползли по поляне, и лес за рвом стоял чёрный, неподвижный, будто нарисованный. И в этой тишине, в этой темноте, я вдруг с пронзительной ясностью осознал, что всё решится прямо сейчас. Всё, ради чего я рыл, строил, валил лес, крутил патроны, ругался с Ерофеичем и пил цикорий вместо кофия, вся эта жизнь, которую я незаметно для себя полюбил, — сейчас либо устоит, либо нет.

Потом где-то вдали хрустнула ветка. И ещё одна. И ещё.

Из-за поворота дороги из вечернего сумрака вышли первые мертвяки.

Сначала — один. Высокий, тощий, в лохмотьях, которые когда-то были армяком. Шёл, покачиваясь, загребая ногами, и голова его моталась из стороны в сторону, будто принюхивался.

За ним — ещё двое. Потом — пятеро. Потом — десяток. Они выходили из-за деревьев, вываливались из кустов — и всё шли, шли, шли. Серые, грязные, оборванные фигуры, которые двигались тупо, прямо, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и не замечая этого.

И это только первые ряды. А за ними шли ещё. И ещё. Они выходили из леса, как вода выходит из берегов — медленно, неумолимо, заливая дорогу, обочины, нераспаханное поле перед деревней. Тёмная, шевелящаяся масса, от которой тянуло таким духом, что у меня даже на таком отдалении перехватило горло. Мертвечина. Сотни трупов, идущих в одном направлении. К нам.

Кто-то внизу охнул. Кто-то тихо, сдавленно выматерился. Дед Игнат перекрестился — размашисто, широко, — и сплюнул через левое плечо.

Гордей не соврал. И, пожалуй, не преувеличил. Их было много. Очень много. Передние уже подходили к бурелому на дальнем краю поляны, а задние всё ещё выходили из леса, и конца этому потоку видно не было.

Камень в кармане запульсировал теплом. Где-то там, среди этой массы был водитель, и моей задачей было его найти. Если не найду…

Но это потом. Сейчас — бой.

Я положил руку на эфес сабли, проверил терцероль в кармане и крикнул вниз, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Без команды не стрелять! Подпускаем ближе! Григорий — фальконет по моей команде! Остальные — ждём!

Выдохнув, я до боли стиснул зубы и сжал камень в кармане.

Сейчас мы посмотрим, кто кого — мёртвые живых, или живые — мёртвых.

Глава 21

Вышедшая из-за облаков луна заливала поле густым молочным светом. Я стоял на вышечке, вцепившись в перила, и считал.

Считать было трудно. Мертвяки сливались друг с другом, задние ряды терялись в темноте, и вся эта масса шевелилась и перетекала, как каша в котле. Но даже на глаз — много. Гордей говорил «голов восемьсот», и, похоже, не привирал.

А вот тех, что выделялись из общей массы, я разглядел хорошо. И выругался.

Ядро толпы составляли откормленные мертвяки. Штук пятнадцать, может, двадцать. Раздутые, как мельник, и покрытые хитином, как та тварь, что я уложил на Ведьмином острове… По флангам, двигаясь на четвереньках, отталкиваясь от земли всеми четырьмя конечностями и за каждый прыжок покрывая сажени полторы, двигались те, кто уже начал меняться, но ещё не принял окончательную форму. Скользили тени собак, размеренно шагали свежие мертвяки… Вся эта мёртвая армия с её рядовыми и офицерами, двигалась в нашу сторону, движимая лишь одним — голодом.

А вот полководца видно не было. Я сжал в кармане камень и едва не оглох от навалившегося фонового шума. Сжав зубы, попытался сконцентрироваться, отодвинуть этот шум на задний план — но у меня не выходило. Сотни зелёных лучей били в небо, теряясь где-то за лесом — и никакой возможности повлиять на них у меня не было. По крайней мере, сейчас.

Это ж какой силищи Дар должен быть у водителя, что он такой ордищей управляет? Даже представить страшно…

Мертвяки двигались плотной, тесной толпой, явно не ища обходных путей и рассчитывая на своё количество, на то, что навалятся на ворота всей массой — и те падут. Эх. Мне бы сюда три-четыре настоящие пушки, как в Порхове, в крепости — я бы всю эту ораву ещё на подступах разметал. Но чего нет, того нет. Придётся играть теми картами, что раздали.

Вперёд вырвались несколько закованных в хитин фигур, передвигавшихся большими скачками. Если таких подпустить близко — они, пожалуй, и через забор перемахнут, не напрягаясь. А если хотя бы двое их окажется внутри деревни — беды не оберёшься.

Значит, подпускать близко их нельзя…

— Григорий, — сказал я, не оборачиваясь.

— Вижу, — буркнул тот, стоя у фальконета. — Далеко ещё.

Да, далеко. Фальконет — оружие ближнего боя, на этой дистанции картечь рассеется без толку. Ждём.

Ждать было поганее всего. Стоять и смотреть, как они приближаются — скачками, рывками, — и ничего не делать, потому что рано. Рано стрелять, рано командовать, рано вообще что-либо предпринимать. Просто стоять и ждать. И слушать, как внизу у бойниц кто-то из мужиков тихо, сосредоточенно читает «Отче наш».

Первая из хитиновых тварей добралась до рва. Она скакала впереди всех, отталкиваясь от земли так, что под лапами оставались борозды. У рва притормозила — на долю секунды, будто прикидывая, — и прыгнула. Через весь бруствер, через колья, через сети. Сажени три, если не больше. Красивый был прыжок.