Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 3

— А я думать пойду, — сказал я.

Ерофеич кивнул и исчез за дверью. Петри поднялся следом, надел шляпу и посмотрел на меня — выжидающе, спокойно.

— Иди пока, помогай мужикам, — сказал я. — Если что ещё вспомнишь, найди меня. Я тут, в деревне, буду.

— Как скажете, ваше благородие, — он коротко поклонился и вышел.

Я остался сидеть за Ерофеичевым столом. Чай давно остыл, и допивать его не хотелось. За печкой Марфа, допущенная обратно в собственное хозяйство, гремела ухватами. На улице стучали топоры. Где-то далеко, за частоколом, за полями, за лесом, на юге от нас, шла орда — пятьсот голов, может, больше, — и шла она сюда.

Отставив кружку, я поднялся и вышел на улицу.

Работы было много, а времени — мало. Настолько, что даже жаловаться некогда было. Да и некому. Да и без толку. Не время жаловаться, время думать, как дальше быть.

Заводик, мельница, посевы — всё на второй план уходило. Сейчас бы отбиться…

А чтобы отбиться, нужно сначала понять, с чем всё-таки мы имели дело. И, кажется, я понимал, как это разузнать.

Оглядев суетящуюся свою деревню, я почесал в затылке и задумчиво пошёл к барскому дому.

Глава 2

Весь день я провёл на ногах, крутясь по деревне, раздавая указания и решая многочисленные проблемы, и к вечеру ноги гудели так, что подниматься на второй этаж барского дома пришлось, хватаясь за перила и тихо ругаясь сквозь зубы.

Героический барин, нечего сказать. Ещё неделю назад я бы посмеялся, если б мне сказали, что подъём по лестнице станет подвигом, достойным награды. Впрочем, неделю назад я ещё не знал, что такое — целый день распоряжаться нежданно привалившими беженцами, а иной раз и брёвна таскать наравне с мужиками и при этом делать вид, будто тебе не тяжело.

Снизу доносились приглушённые голоса — бабы укладывали детей. Кто-то тихо пел колыбельную, и от этого стало, как ни странно, спокойнее: пока в доме поют колыбельные, мир ещё не окончательно сошёл с ума.

Я зашёл в дедов кабинет, запалил свечи и прикрыл дверь. Сел за стол, побарабанил пальцами по столешнице и достал из ящика «Некронику».

Камень я снял ещё днём. Сунул в жестяную шкатулку, шкатулку — в нижний ящик стола, ящик запер на ключ. Не то чтобы я боялся камня, но после болотного монстра, который от одного его вида озверел и ломанулся напролом, таскать на шее штуку, привлекающую мощную нежить, было бы, мягко говоря, неразумно.

Сначала разберусь, что это, а потом уже буду носить. Может быть. Да, камень, бесспорно, усиливал мои способности, но и негативные стороны у него были. Я был более чем уверен, что он каким-то образом приманивает мертвяков. Ведь пёрлись же на остров зачем-то те, кем потом обедала та огромная тварь…

«Некроника, или мрецов вразумление» лежала передо мной — тяжёлая, в потрёпанном кожаном переплёте, с латунными уголками, позеленевшими от времени. От страниц тянуло чем-то горьковатым, травяным — то ли полынью, то ли чабрецом. Видимо, немало времени книга хранилась между пучками трав, оттого и пропиталась.

Я открыл книгу и принялся читать.

Занятие это оказалось не из лёгких. Писано было на таком языке, что из трёх слов я понимал два, а третье приходилось угадывать по смыслу. Церковнославянская вязь, буквицы, яти, титлы — будто автор нарочно старался сделать текст как можно менее доступным. Почерк при этом был мелкий, убористый, с завитушками — явно не материнская рука. Книга точно была старше, перешла через несколько поколений. Кое-где на полях виднелись пометки другим почерком — более крупным, женским, с мягкими округлыми буквами. Материнские? Вполне возможно.

О новых знаниях, полученных в доме на болоте — тех, что касались моей семьи и моего происхождения, — я старался не думать. Не время пока. Нужно подождать, пока всё в голове уляжется да немного спокойнее станет. Впрочем, когда это «спокойнее» вообще наступит — я пока даже не загадывал. И за «Некронику» сейчас взялся с исключительно с практическим смыслом.

Первые страницы я пролистал быстро — общие рассуждения о природе мертвяцкого мора, молитвы, что-то про «гнев Господень» и «испытание, ниспосланное за грехи». Про свежих и старых мертвяков, про то, что дар сильнее действует на недавно поднявшихся — это я уже читал на болоте, второпях, при свете фонаря. Теперь в тишине и безопасности можно было копнуть глубже.

И я копнул.

Раздел о «вразумлении» — то есть, собственно, о том, как управлять мертвяком, — занимал страниц десять убористого почерка. Я до сих пор действовал наугад, как слепой, нащупывающий дорогу палкой: гаркнул «стоять» — сработало, потянулся мысленно — получилось. А тут, оказывается, была целая методика.

«Дабы мреца вразумить, потребно разумом своим к нему потянуться и нащупать в нём огарочек разума мертвяцкого. Огарочек сей подобен свече, что едва тлеет и вот-вот погаснет. Нащупав же оный, надлежит его ладонью невидимой сжать — не грубо, но крепко, — и мысленно представить приказ, который мрецу отдать желаешь. Чем яснее и чётче представишь — тем вернее мрец приказ исполнит…»

Ладонью невидимой сжать. Я перечитал дважды, и ведь — чёрт побери — именно так оно и ощущалось. Каждый раз, когда я «дотягивался» до мертвяка, было чувство, будто нащупываешь что-то холодное, едва тлеющее, и сжимаешь. Не руками, а чем-то другим, чему названия я не знал. А вот автор «Некроники» — знал. «Ладонь невидимая». Грубо, но точно.

Дальше шли подробности:

«Приказы мрецу давать надлежит краткие и простые, ибо разум мертвяцкий подобен разуму дитяти малого: сложного не разумеет и путается. Ежели приказ будет мудрён — мрец его не поймёт и сотворит невесть что, а то и вовсе встанет столбом. Простое же — „стой“, „иди“, „возьми“ — исполняет верно…»

Это тоже совпадало. Когда я на мельнице командовал мертвякам «ко мне» — шли. Когда пытался что-то посложнее — начиналась каша. Мертвяк — не солдат, ему не прикажешь «обойди с фланга и ударь в тыл». Ему прикажешь «иди сюда» — и он пойдёт. Всё, что сложнее, — от лукавого.

А вот следующий абзац я перечитал трижды.

«Мрецы же отъеденные приказы разумеют куда лучше простых, ибо и разум у них сохраняется крепче. Сим мрецам можно отдавать и приказы мудрёные — и исполнят. Однако же и вразумить их стократ тяжелее, ибо огарочек у них не чуть тлеет, а горит, и ладонь невидимая должна быть крепка, и Дар на то потребен сильный. Малый Дар над отъеденным мрецом власти не имеет, и попытка вразумить его окончится для малодарного болезнью, а то и смертью…»

Я отложил книгу и откинулся в кресле.

То есть вот какая выходила картина. Обычный мертвяк — тупой, команды понимает простые, зато вразумить его легко. Откормленный — умный, понимает сложные приказы, но попробуй до него дотянись. Чем сильнее тварь, тем больше от неё толку, но тем мощнее нужен дар. А мой дар, откровенно говоря, пока едва тянул на «малый» — с мельником Авдеем я справился еле-еле, с кровью из носа и трясущимися руками. Что будет, если я попробую вразумить что-то покрупнее, думать не хотелось.

Ладно, хватит про вразумление. Сейчас меня занимали вещи более насущные.

Я перевернул несколько страниц, ища то, что не давало мне покоя с утреннего разговора с Петри. Откормленные мертвяки — их природу я уже, считай, понял. Но оставался вопрос: почему они изменяются по-разному?

И нашёл.

«Токмо не всякая плоть мрецу одинаково полезна. Мрец, что пожирает мозговую ткань — людскую ли, звериную ли, мрецову ли — тот быстрее прочих силу набирает и обличье меняет, ибо в мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает. Мрец, что токмо мясо пожирает, раздувается и крепнет, но Дара сильного над ним не потребно. А тот, что мозгами питается, тот и умнеет, и растёт, и делается по виду иной, от прежнего мреца отличный…»

Я отложил книгу, потёр виски и уставился в стену.

Выходит, всё дело в мозгах. Тварь, которая жрёт мозги — неважно чьи, хоть человеческие, хоть звериные, хоть других мертвяков, — та растёт быстрее, умнеет и меняется. Мясо тоже питает, но медленнее и без изменений особых. А вот мозги — это, если верить «Некронике», главное лакомство.