Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 27

Я убрал саблю в ножны и начал обыскивать тела.

Первый, тот, что с кистенем. Крупный мужик, широкоплечий, одет в армяк, под ним — рубаха, сапоги стоптанные, но добротные. Руки мозолистые, привычные к работе, но не крестьянские. Скорее — ремесленные, или… Я посмотрел на кистень, валявшийся рядом. Хорошая работа. Не самоделка — грузик литой, свинцовый, цепь кованая, рукоять обмотана кожей. Делалось с любовью, с таким годами ходят. Профессиональный инструмент профессионального душегуба.

В карманах не нашлось ничего интересного. Ни бумаг, ни записок, ни подорожных. Лишь тощий кошель — я прикинул на вес — с десяток монет, не больше. Задаток за мою голову?

Второй мужик был поменьше, пожиже, но тоже не хлюпик. Нож у него был охотничий, ухоженный, с рукоятью из дерева странного зеленоватого цвета. Одежда — попроще, армяк потасканный, сапоги скоро жрать попросят. Руки — тоже мозолистые, но грубее, с въевшейся грязью под ногтями. Лицо — самое обычное, из тех, что в толпе не запомнишь.

Никаких меток, никаких знаков, никаких зацепок.

Я пару мгновений поколебался, потом кошель первого перекочевал ко мне в карман. Что с бою взято — то свято. И нечего тут морализаторствовать. Кистень и нож я оглядел, не прикасаясь, потом спихнул в канаву носком сапога.

Так, и что теперь с этим всем делать?

Сейчас-то я понял, что взгляды, которые я чувствовал спиной в трактире, плодом моего воображения не были. Пасли меня аж оттуда. Но кто? И зачем? Я даже в Петербурге таких дел, чтоб прям убийц подсылать, не творил сроду, а здесь и подавно. Я тут и не знаю-то никого… С одним только Красновым поссориться успел, но не настолько же он идиот?

Или, наоборот, причина как раз в том, что я здесь человек новый и прежде не виданный? Тогда отпадает версия со слежкой от трактира. Сабуров так ревел мою фамилию, что, наверное, мои мертвяки на лесозаготовке слышали. И вряд ли мелкие грабители кидались бы на того, кто с ватажником, исправником да секретарём дружбу водит…

Или и впрямь совпадение и случайные сявки бросились? Да ну, бред какой-то. Порхов, конечно, как любой пограничный город, моралью не блистал, чтоб там ни пытался изобразить Щукин, но и до того, чтоб дворян на улицах шантрапа резала, пока не докатился.

Я на секунду представил, как выгляжу, стоя среди ночи с окровавленной саблей над двумя трупами. Ещё и с чужим кошелём в кармане. Если патруль наткнётся, весело будет. Столичный душегуб во всей красе. За тощий кошелёк двух мужиков зарезал.

Первым позывом, кстати, было тот самый патруль и кликнуть, но, немного подумав, я от этой идеи отказался. Не далее как пару часов назад уездный исправник прямо заявил мне, что беспорядков не потерпит. И тут — добрый вечер, пожалте бриться, как по заказу. Интересно, два мёртвых лиходея — это беспорядок, или, наоборот, очень даже порядок? Проверять что-то не хочется…

Нет, я так-то в своём праве, даже брехать ничего не придётся, вот только затянется это разбирательство надолго. А мне надо ехать назад, в Малое Днище. Там у меня крестьяне орду ждут и мертвяки лес валят. Это уже не говоря о том, что сегодня, вроде как, обо всём с исправником сговорились, а когда я приду к нему с двумя остывшими телами… Кто знает, как оно повернётся. Глядишь, и передумает Антон Владимирович.

Нет, рисковать нельзя. Но что же делать? Как есть оставлять тоже нельзя, но не прятать же мне тела самолично! Если с двумя трупами застанут — вовек не отмоешься.

Стоп. А ведь есть ещё один вариант…

Я сунул руку во внутренний карман и нащупал камень. Тот, до этого сыто дремавший и не подававший никаких признаков жизни, будто проснулся, радуясь мне, как радуется хозяину верный пёс. Я сжал его в кулаке и посмотрел на одно из тел. А что, если…

Сосредоточившись, я мысленно погрузил руку в камень, пытаясь отыскать там «огарочек», что самолично запихнул внутрь совсем недавно. Руку обдало жаром — будто в печь сунул. Стиснув зубы, я продолжал свои поиски — и они всё-таки увенчались успехом. Огарочек — тот ли самый или какой другой — не знаю уж, ткнулся мне в ладонь, я тут же сжал её и выдернул из камня. Есть! Не открывая глаз, я представил, как проникаю всё той же воображаемой рукой в голову мертвецу, и…

Ничего.

Так, попробуем ещё раз.

Получилось у меня только с третьего раза — но получилось! Мне удалось каким-то чудом переместить огарочек в голову мёртвому телу — вот только он был совсем слабеньким и трепыхался, как от дуновения ветра, готовый погаснуть в любую секунду.

Действуя, скорее, по наитию, я щедро зачерпнул из камня силы и влил её в огарочек. Тот встрепенулся, скакнул — и превратился в ровное, сильное пламя свечи. Как бы я даже не перестарался — выглядел он сильнее, чем у тех же откормленных, которых я лес валить оставил.

Уверенно потянувшись к мертвяку невидимой глазу зелёной нитью, я скомандовал:

— Встань!

Тот дёрнулся, зашевелился и вдруг резко сел, глядя на меня мёртвыми глазами.

— Встань! — повторил я. Мертвяк послушался. Я оглядел его придирчивым взглядом.

Крови почти не было видно. А учитывая, что тело было самым что ни на есть свеженьким, отличить такого мертвяка от человека было невозможно… Ну, почти. Если в глаза не смотреть. А кто здесь, в ночи, будет случайному прохожему в глаза заглядывать?

Я вздохнул, прикрыл глаза и представил последовательность действий, выстраивая в голове приказ, который собрался отдать мертвяку. Закончив, открыл глаза, посмотрел на него и скомандовал: медленно, членораздельно, подкрепляя каждое слово картинкой, которую представлял в голове.

— Возьми тело. Забрось руку на шею. Иди с ним к реке. Сбрось тело в реку и следом прыгни сам.

Если честно, я полагал, что не получится ровным счётом ничего. По крайней мере, с первого раза. Однако, как ни странно, мертвяк послушался. Подойдя к мёртвому товарищу, он нагнулся, забросил его руку себе на шею, поднял, и, приобняв, поволок куда-то в темноту. Ни дать ни взять, два перебравших гуляки домой возвращаются. Патрулей в этой части города не найти или ходят редко, река недалеко… Авось и дойдут.

Шелонь в этих местах быстрая. Часа не пройдёт — унесёт тела за город. А там — поминай как звали. Если и найдут утопленников, будет это нескоро, а я сам к тому моменту буду далеко.

Хм. А что дальше?

Воду мертвяки не любят, это факт. Однако приказу противиться «мрец вразумлённый» не станет. Как миленький прыгнет. А вот потом…

Я самолично бился на болоте с утопцами, которые от пребывания в водной стихии никакого видимого дискомфорта не испытывали. И сейчас, получается, я самолично породил одного из них?

Не об этом ли тёмном пути говорила мать, предостерегая меня? Не шагнул ли я сейчас на кривую дорожку, которая приведёт меня прямиком на тёмную сторону? Не знаю. Зато точно знаю одно: поступи я иначе — и вся моя деревня рисковала бы остаться без барина к моменту прихода орды. Все пятьдесят — а теперь больше — доверившихся душ. И мне их жизни были куда важнее каких-то двух залётных душегубов. А одним утопцем больше, одним меньше…

Я тяжело вздохнул, вытер саблю о траву, вложил её в ножны и направился на постоялый двор. На Страшном Суде рассудят — если бог есть. А если нет — то и бояться мне нечего.

Глава 13

Проснулся я затемно — по привычке, намертво вбитой за последние недели в Малом Днище, где рассвет означал начало работ, а кто проспал — тот не поел.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. Перина — и правда, без клопов, Сабуров не соврал — была мягкой, тёплой и совершенно не хотела меня отпускать. Но голова работала, и работала она не в ту сторону, в какую хотелось бы. Перед глазами всё стоял вчерашний переулок. Тёмные стены, свист кистеня, лязг стали… И двое «гуляк», шаркающих к реке в обнимку.

Правильно ли я поступил?

Совесть меня мучила вовсе не из-за двойного убийства. Тут я, куда ни кинь, в своём праве был. Они напали, я защищался, тут вопросов быть не может. А вот то, что поднял мертвеца, чтобы спрятать тела, — вот тут уже сложнее. Можно было позвать патруль. Можно было бросить их так и уйти. Можно было… Да много чего можно было. Но я выбрал то, что выбрал, и теперь где-то по Шелони плывёт утопец, которого я создал собственноручно. Первый мертвяк, которого я не подчинил, а поднял. Разница — существенная. Как между тем, кто оседлал дикого коня, и тем, кто этого коня вырастил.