Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 25

— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.

Сабуров широко оскалился.

— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!

— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.

За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.

— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич, приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.

Он помолчал.

— Да только я вас предупредить хочу. Мне в моём уезде беспорядков не надо. Я их не терплю. Мне тут и без того с мертвяками возни по горло. Так что имейте в виду, пожалуйста, Александр Алексеевич.

Я смотрел на исправника. Тон разговора мне не нравился. Категорически не нравился — эта манера сначала предъявить, потом сказать «я всё знаю», и в конце как бы предупредить. Как бы по-добренькому. Следственный приём, не беседа. Но делать нечего. Исправник — не Краснов. С исправником ссориться нельзя, а стреляться — уж тем более. Особенно когда тебе от него нужны солдаты, бумаги и добрая воля.

— Я вас услышал, Антон Владимирович, — сказал я.

По тону было понятно, что это именно «я вас услышал» — а не «слушаюсь» и не «не извольте беспокоиться».

Щукин посмотрел на меня. Я посмотрел на Щукина. Калинин, доевший груздь, с интересом натуралиста смотрел на нас обоих.

Сабуров, почуявший, что разговор пошёл в совсем иное русло, хлопнул ладонью по столу.

— Так, господа! Что-то мы куда-то не туда завернули. Это всё от излишней трезвости, я вам точно говорю. Давайте-ка выпьем, закусим как следует, а дела — дела потом. Кстати! Помню, был у меня на Кавказе случай…

Дальше всё пошло по накатанной. Сабуров травил байки, Калинин периодически смеялся, но всё больше налегал на водочку и закуски. Исправник хмыкал, слушал Сабурова с интересом, но без подобострастия.

Трактир шумел, я сидел без настроения, не отказываясь от выпивки, когда наливали, не обжираясь, но закусывая и всё больше думая о своём. Мысли в голове вертелись мрачные, не давала покоя история с Красновым.

Не зря, стало быть, Варя меня предупреждала. И впрямь — говно человек оказался. Надо же, после проигранной дуэли взять отца и побежать исправнику жаловаться… В Петербурге после такого ему бы ни в одном салоне руки не подали. Здесь нравы попроще, да…

Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!

Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…

Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.

— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!

— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…

— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и повернулся к Калинину. — Сергей Александрович. Александр Алексеевич к нам по делу канцелярскому приехал. Он к тебе завтра зайдёт — ты уж сделай так, чтоб оно в его пользу решилось, добро?

— Всенепременнейше, Антон Владимирович, всенепременнейше, — закивал Калинин, бросив на меня взгляд. — Не извольте беспокоиться. Сделаем всё, что сможем, в лучшем виде.

А вот тут настроение у меня приподнялось. Стало быть, Сабуров с Щукиным уже и моих крестьян выморочных обсудить успел? Ну, хват, ну молодец! М-да. Видимо, если орду сдюжим, придётся его в гости звать, стол накрывать. Я и не надеялся, а оно вон как…

Впрочем, полностью погрузиться в ликование мне не дали два слова, которые я только что услышал в разговоре. И звучали эти слова как «бочонок пороха».

— Спасибо за содействие, Антон Владимирович, — повернулся я к исправнику. — Скажите, а я вот сейчас про порох услышал… Его же всем, кто на пути орды стоит, выделяют, получается? На оборонные нужды? — мой голос звучал слаще шербета, но Щукина было не провести.