Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 23

— Ну что, Дубравин? — Сабуров расправил плечи, подкрутил усы и посмотрел на меня с той самой ухмылкой, которую я помнил с первой встречи. Отдых и баня сделали своё дело — от вчерашней хандры не осталось и следа. — Поехали? Порхов не ждёт!

Я снова надел сюртук, пытаясь привыкнуть к тяжести кобур на бёдрах. И правда, хорошая штука. В городе я так ходить, конечно, не буду, но в седле испытаю. В дороге всякое может случиться.

Мы вышли из избы. У ворот уже ждали кони. Буян, завидев меня, мотнул головой и фыркнул — мол, наконец-то, а то я тут стою, как дурак, пока барин чаёвничает.

Ерофеич лично суетился у стремени, проверяя подпругу. Сабуровские мужики стояли у коней — отдохнувшие, вымытые, в чистых рубахах. Лица посвежели, спины выпрямились, и даже собаки бодро вертели хвостами.

Я сел в седло и огляделся. Деревня жила — копали ров, стучали топоры, визжала пила. У бойницы Прошка вбивал клин, рядом дед Игнат руководил мальчишками, стоя с фузеей. На лице его блуждало одухотворённое выражение полководца, ожидавшего генерального сражения. На уже готовой вышечке Степан примерял вертлюг, который Кузьма наконец доделал.

Кипела работа.

— Ерофеич, — сказал я, наклонившись с седла. — Я уеду на два-три дня. Справишься?

— Дык, барин, справлюсь, как не справиться, — Ерофеич вытянулся, расправил плечи. — Вы только не задерживайтесь там, ваше благородие. А то нам тут без вас…

— Смотрите здесь, чтоб нормально всё было. Григорий — за старшего в обороне, мужиков гоняй, чтоб не расслаблялись. Работы не прекращать, дозоры не снимать. Ясно?

— Ясно, барин.

— Ну, бывай.

Я тронул Буяна. Сабуров пристроился рядом, ватага двинулась следом. Ворота открылись, и мы выехали на дорогу.

Где-то впереди ждал Порхов. А я изо всех сил надеялся, что эта поездка не окажется бессмысленной и мы получим помощь. Надежда, как известно, умирает последней.

Хотя в наших краях и мёртвые не больно-то торопятся умирать.

Глава 11

Порхов показался за поворотом ещё до сумерек.

Дорога вынырнула из леса, пошла вверх по пологому холму — и на гребне, за излучиной Шелони, открылся город. Я придержал Буяна и невольно присвистнул.

Сложенная из серого известняка крепость возвышалась на высоком берегу, а над ухоженными стенами с подновлённой кладкой поднимались четыре башни. На самой высокой из них торчала колокольня с крестом, а ниже, из бойниц, выглядывали воронёные стволы пушек. Настоящие, не фальконетик мой, а полноценные орудия.

Город жался к крепости, как цыплёнок к наседке. Основная застройка располагалась внутри стен и на подступах — деревянные дома, купеческие особнячки, церкви, лавки. Всё тесно, плотно, друг на друге. Снаружи за стенами тоже стояли дома, но посад был обнесён дополнительным частоколом, и видно было, что строили его отнюдь не для красоты

Внутри стен над крышами поднимался собор, рядом разместились присутственные места, казённые здания и торговая площадь с гостиным двором. Берега Шелони соединял плавучий мост.

После деревни, где главная достопримечательность — покосившаяся церквушка без батюшки, Порхов выглядел почти как столица. Пушки на стенах, караулы на башнях, дым из труб и колокольный звон к вечерне. Здесь были солдаты, порох и каменные стены — всё то, чего мне так не хватало в Малом Днище.

Ехали мы не спеша. Кони сабуровской ватаги, хоть и отдохнули за ночь, всё ещё были подуставшие после разведки, и Сабуров, несмотря на нетерпение, своих не гнал. Жалел. И правильно — в этих краях сложно было найти лошадь на замену.

Зато времени для разговоров у нас было в избытке. Сабуров, при всей своей манере рубахи-парня, оказался собеседником неожиданно толковым. Шутил грубовато, но метко, рассказывал истории из кавказских походов — одну смешнее другой, — и между делом давал советы, которые в учебниках не вычитаешь.

— Вот что я тебе скажу, Дубравин, — проговорил он, когда мы выехали на большак и до Порхова оставалось вёрст пять. — Насчёт крестьян твоих. Ты к Калинину сразу иди, как приедешь.

— К секретарю?

— К нему самому. Сергей Авдотьевич — мужик непростой, но правильный. Ежели ему всё обсказать, без утайки, как есть — поможет. Он по закону человек, но и по совести тоже. А главное — он тут, в уезде, почитай, всех знает и со всеми может договориться. Без него ты в канцелярии месяц просидишь и ничего не добьёшься, а с его словом за два дня бумаги выправят.

— Да с чего бы это? — усомнился я. — Что я ему, брат или сват, что ли?

— Брось, — Сабуров усмехнулся. — Ты нам всё ж не чужой человек. Козодоев тебя рекомендовал, я за тебя поручусь. Да и история с ордой — это, Дубравин, не пустяк. Калинин тоже понимает, что тебе лишние руки — на вес золота. Не дурной, чай. Так что не переживай, выправит.

Я вздохнул. Твои бы слова, да к богу в уши, Сабуров…

Порховский посад укреплён был не чета моему частоколу. Вышки, на вышках — пушки, у пушек — солдаты. Перед окованными железом воротами — брёвна, рогатки, при воротах — караул, четверо солдат в потрёпанных мундирах и с фузеями. Не парадный, конечно, вид, но и не спящие — бдели. Времена такие, что бдительность лишней не бывает.

— Стой! Кто такие, по какому делу?

Сабуров выехал вперёд и откликнулся привычно, по-офицерски:

— Сабуров, Дмитрий Александрович, с ватагой. Ездил по заданию исправника, возвращаюсь с докладом. Со мной — Дубравин Александр Алексеевич из Малого Днища, по делам канцелярским.

Старший караула — унтер с рябым лицом и выцветшими глазами — оглядел нас, оглядел ватагу, задержал взгляд на собаках, которые жались к лошадиным ногам.

— Сабуров, — унтер хмыкнул. — С ватагой, значит… Ну, езжайте. Только оружие при себе держите, а не палите по воронам, как в прошлый раз ваши молодцы устроили, когда перепились…

— Это не мои были, — Сабуров ухмыльнулся, и было непонятно, правду он говорит или нет.

— Ага, конечно, — буркнул унтер. — Открывай! — скомандовал он солдатам.

Ворота открылись, и мы въехали в Порхов.

После деревенской глуши город ошарашивал. Не размерами — Порхов уместился бы в пару петербургских кварталов, — а тем, что здесь были люди. Много людей. Живых людей, которые ходили по улицам, не оглядываясь через плечо и не хватаясь за топор при каждом шорохе.

Внутри крепости было тесно — дома стояли впритык, улочки кривые, узкие, две телеги не разъедутся. По деревянным мостовым грохотали колёса, на углах торговали пирогами и сбитнем, мальчишки гоняли по канаве мяч и орали так, что кони шарахались.

У коновязи перед трактиром фыркали лошади, из дверей тянуло щами и табачным дымом. Купеческие дома — деревянные, на каменных подклетах, крепкие, с вывесками: «Лавка суконная», «Аптека». На перекрёстке маячил будочник и провожал нашу кавалькаду ленивым взглядом.

Среди обычной городской суеты то и дело мелькало военное — солдаты в мундирах, фузеи у караулок, пушечные стволы на стенах. Город жил мирной жизнью, но жизнь эта проходила за каменными стенами и под охраной гарнизона, и это уже не казалось никому странным.

Мы ехали вместе до перекрёстка у собора, потом Сабуров придержал коня и повернулся ко мне.

— Ну, Дубравин, мне к исправнику. Доклад, бумаги, вся эта волокита. А ты давай размещайся, с дороги приведи себя в порядок. Есть тут постоялый двор, «Шелонь» называется, на набережной сразу за мостом. И перина без клопов, что по нынешним временам уже чудо, и пиво вкусное подают, и, — Сабуров наклонился ближе и понизил голос, — дочка хозяйская — страсть, как хороша. Мы-то, старые пни, нам уже ничего не грозит, а вот некоторые, молодые, горячие, да с самого Петербургу…

Сабуров откинулся в седле и расхохотался так, что лошади вздрогнули, а проходившая мимо баба с корзиной шарахнулась и перекрестилась.

— Дмитрий Александрович, — сказал я с достоинством, — я по делу приехал, а не за…

— А я тебя про дела и говорю! — перебил Сабуров, разом посерьёзнев. — Ладно, слушай сюда, Дубравин. Разместишься, умоешься — и как стемнеет, приходи в трактир «Три щуки». Это тут, на Торговой, любой покажет.