Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 18

От мысленного вопля, раздавшегося у меня в голове, едва не лопнуло всё, что ещё могло лопаться, в глазах помутнело, из носа снова хлынула кровь, а силы оставили тело. Ноги отнялись, и я упал плашмя в грязь. Лежал, глядя на букашку, которая, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, деловито тащила куда-то соломинку прямо у меня под носом, и наслаждался тишиной. Тишиной?

Я перевернулся на спину и сел.

То, что осталось от твари, лежало в двадцати шагах от меня. Расколотая, будто лопнувшая изнутри голова, изрешеченное, порваное на части тело, из которого кое-где торчали гвозди, обрезки металла и какие-то скобы…Кузьма, видно, набил в фальконет всё, что нашёл в кузне.

Гул в голове, преследовавший меня с того момента, как я подошёл к заводику, исчез. Впервые за весь день я наслаждался тишиной: настоящей, полной, без гула и давления. Только треск горящей варницы и чьё-то тяжёлое дыхание рядом.

Я поднялся на ноги. Качнулся, колени подогнулись — Григорий подхватил меня за локоть.

— Барин, вы…

— Живой, — сказал я. — Отпусти, не упаду.

Мужик глянул с сомнением, но отпустил. Я постоял секунду, чтобы убедиться, что действительно не упаду, и огляделся.

Варница горела. Столб огня и искр поднимался к серому небу — высокий, яркий, видный, наверное, до самой деревни. Стены ещё стояли, но уже прогорали насквозь — сквозь дыры было видно пламя, и жар шёл такой, что на двадцати шагах припекало лицо. Что ж, стены — дело наживное. То, что внутри… Посмотрим, но ничего кирпичу и литью медному не станется. Мы сделали самое главное.

Мужики добивали мертвяков, которых отпустил водитель. Отупевших, медленных, слабых, их били топорами и тыкали вилами, вымещая всё накопившееся за долгое время. На лицах людей я впервые видел не страх, а азарт и воодушевление. Для деревни это была победа — большая, громкая, за которую не грех и выпить вечером. И, пожалуй, я даже запрещать не стану. Только проконтролирую, чтобы дозор выставили.

Кузьма сидел в телеге рядом с фальконетом. Бледный, всклокоченный, с округлившимися глазами, и щеками, перепачканными сажей, с фитилём, который всё ещё дымился в руке. Очки съехали на кончик носа. Он смотрел на то, что осталось от твари, и рот у него был открыт.

— Барин, — проговорил он, — это что ж такое было?

Я посмотрел на ошмётки твари, на Кузьму, на фальконет, из которого ещё курился дымок, уже привычным жестом вытер кровь с лица и хмыкнул.

— А это, Кузьма, называется «артиллерийская поддержка». Ты молодец. Всё правильно сделал. И попал.

Кузьма моргнул, поправил очки и вдруг расплылся в ухмылке — широкой, глупой, счастливой.

— Да куда бы я делся, барин. С десяти-то шагов…

Молодец.

Я встал, потянулся к камню — и вдруг почувствовал что-то новое. Будто камень, до того сомневавшийся, теперь наконец-то принял меня за своего и покорился. Мир выцвел и посерел, время стало медленнее, а звуки тише — но теперь это не сопровождалось болью и ломотой в висках. Камень признал хозяина и больше не пытался ему сопротивляться.

За спиной с треском и грохотом провалилась внутрь крыша варницы, и я улыбнулся, отняв руку от камня. Ещё один день прожит не зря. Мертвяков на заводе больше нет, водитель мёртв, а я стал сильнее. И пусть этот путь способен привести меня на костёр, но я намерен пройти по нему как можно дальше. Хотя бы для того, чтобы больше не погибал никто из этих доверившихся мне мужиков.

А варница… А варницу мы отстроим.

Глава 9

Я сидел в кабинете, самым что ни на есть бесстыднейшим образом забросив ноги на стол. В руке дымилась сигара, рядом стоял бокал крымского. На коленях у меня лежала «Некроника».

Внизу было тихо — бабы давно уложили детей, мальчишки угомонились… За окном тоже было темно и тихо, даже мужики, праздновавшие победу и поминавшие погибших у костров на лобном месте, разошлись и угомонились.

Самогон у Ерофеича, видно, водился в количествах неисчерпаемых — это притом, что если старосте верить, так запасов отродясь не бывало. А что мужики пьяные — так это они сами, видать, где-то нашли, барин, ей-богу, вот те крест…

Пока они не разошлись, я слышал гомон, долетавший до моих окон. Рыжий из Валуек, наверное, в четвёртый раз пересказывал, как ловко он снёс мертвяка обратно в пролом ударом бревна, а дед Игнат — как лично упокоил десятерых, причём половину рогатиной, четверть — фузеей, а остальных — исключительно своим словарным запасом. Я не стал запрещать. Пусть пьют, пусть поминают, пусть хвастаются. Это роднит и объединяет.

Насчёт дозоров я не волновался: Григорий с Егором приняли по чарке, а дальше зорко следили за ополчением, и тем, кому заступать, многого не позволяли. В общем, на моих командиров можно было положиться.

Праздновать, впрочем, хотелось не всем. Вдова Митрошки — двадцатитрёхлетнего мужика с щитом, которого сожрали в варнице, — сидела в своей избе с бабами и выла тихо, на одной ноте. Особенной горечи ситуации добавляло то, что баба его была уже на сносях. Ерофеич, рассказывая мне про Митрошку, впервые на моей памяти дал петуха голосом — знал парня с пелёнок.

Второй, Ефим, мужик с вилами, — жил один. Тихий, нелюдимый. Я его толком не знал, и от этого было ещё поганее. Третий был из пришлых, валуйковских, и вызвался добровольцем. Что, впрочем, не умаляло общей печали.

Перед баней — Ерофеич натопил от души, и я провёл на полке добрых полчаса, выколачивая из себя копоть и вонь, — я стоял у костра, держа в руках чарку с вонючим самогоном, и думал, что должен сказать мужикам.

Что-то правильное, что-то важное. Про жертву, про долг, про то, что мужики погибли не зря. Но правильные слова не шли, и я сказал только одно: вдове поможем, ребёнка не оставим. Мужики кивнули, дед Игнат снял шапку, и на этом всё кончилось, ибо что тут ещё скажешь. Правда, кажется, эти мои обещания сказали мужикам больше, чем любое пустословие. По крайней мере, в глазах мужиков я увидел уважение.

А потом — баня, чистая рубаха, крымское… И «Некроника», в которой я уже который час искал хоть слово про камень и не находил ни хрена.

Камень лежал на столе, рядом с бокалом. После сегодняшнего дня он ощущался иначе — не чужой, не враждебный, а привычный, как рукоять сабли, которая притирается к ладони. Нужно было понять, как им пользоваться. Не на ощупь, не наугад, а осознанно.

Сегодня камень спас мне жизнь, усилив дар настолько, что я смог ударить по водителю. Без камня — лёг бы там вместе с мужиками. Но вместе с тем камень и привлекал нежить — по крайней мере, болотная тварь рвалась именно на него. Так что нужно понять правила, прежде чем играть дальше.

Я листал рукопись, вчитывался в вязь старого языка и ломал голову, пытаясь разобрать написанное… Страница за страницей — какие-то молитвы, непонятные наговоры, рецепты отваров, описания видов нежити, способы вразумления… Про камни, позволяющие усиливать способности — ни строчки.

Сигара дотлела до половины. Крымское убывало. Я перевернул очередную страницу, прищурился, глядя на мелкий почерк, и вздохнул.

— Не там ищешь, — послышалось рядом, и я вздрогнул.

Голос был женский — тихий, с лёгкой хрипотцой. И я его, определённо, уже слышал.

Я вскочил. Стул качнулся, бокал звякнул о чернильницу, сигара полетела на пол — я неуклюже наступил на неё и уставился на стоявшего подле окна призрака.

Полупрозрачный силуэт, сквозь который проступали переплёты оконной рамы. Светлые волосы, убранные назад, простое платье. Лицо — молодое, мягкое, спокойное.

Я стоял и смотрел. И вдруг увидел то, что должен был увидеть давным-давно, когда глядел на себя в зеркало и удивлялся — откуда у потенциального наследника дубравинского шнобеля вдруг взялся такой нос? Тонкий, прямой, совсем не дедов, и даже не отцов… Прищур — да, папенькин. Но глаза из-под прищура — другие. Тёмные, внимательные. Двадцать с лишком лет я принимал их за свои собственные. А они были…

Они были её…