Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 46

Гольдман долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Николай Иванович. У меня в Петербурге для Вас есть два человека. Первый Леонид Борисович Красин, инженер, тридцать пять лет, у большевиков. Второй Юлий Осипович Цедербаум, его все зовут Мартов, тридцать два года, у меньшевиков. С обоими я в обыкновенных служебных отношениях, мне их встретиться с Вами организовать нетрудно. Оба понимают, что значит закрытая встреча. Оба умеют слушать и говорить.

— А третий?

— Если хотите третьего: Александр Иванович Гучков, тридцать четыре года, не социал-демократ, но из тех, у кого голова не пустая. Я с ним лично не знаком, но его рекомендовал Витте.

— Подумаю. Спасибо.

Мы посидели ещё с полчаса. Гольдман мне рассказал о своих делах: аптека на Литейном работает, доход обыкновенный, у него самого ноги к зиме отказывают, и он подумывает о переезде к старшей дочери в Одессу. Я ему предложил: если переезжать в Одессу, я ему туда буду продолжать писать, и наша линия не оборвётся; в Одессе у меня тоже есть свои знакомые торговцы, через которых можно перебрасывать корреспонденцию. Гольдман согласился.

В одиннадцать часов вечера я с ним простился. Мы обнялись. Это была у меня с ним первая встреча, на которой мы обнялись, и она была вторая в моей жизни вообще, после хабаровской три года назад.

— Хаим Аронович. Я в Петербург приеду через четыре дня. Дайте о себе знать через Северцова, я буду ждать.

— Дам.

Я вышел из купеческого дома в обыкновенный московский переулок. Извозчик ждал. Я сел и поехал в гостиницу.

В гостинице у меня в номере горела лампа. Северцов уже спал. Я разделся, лёг, не сразу заснул.

Я думал о том, что у меня впереди в Петербурге. Государь. Витте. Куропаткин. Красин или Мартов через Гольдмана. Может быть, Гучков. Может быть, ещё кто-нибудь, о ком я сейчас не знаю.

Это была у меня первая поездка в столицу не для того, чтобы получить рескрипт или попросить о деньгах. Это была у меня первая поездка как у человека, который Россию знает не хуже государя и которому государь сам пишет «настаивай». У меня в этой второй жизни шло пятое лето, и я впервые в ней ехал к государю не за чем-то, а с чем-то.

С чем именно, я ещё точно сам не сформулировал. Но я знал, что у меня в Петербурге за полтора-два месяца это сформулируется.

С этой мыслью я заснул.

Глава 14

В Петербург я приехал двадцать первого сентября.

Город меня встретил низким небом, мелким дождём и серыми каменными фасадами, какие я в моей советской памяти знал по фотографиям и по двум поездкам, которые у меня в этом теле были раньше: первая в зиму девятьсот первого года, вторая летом девятьсот третьего. В обе те поездки я Петербург не любил. У меня к нему было обыкновенное приамурское отношение: красиво, но не по-нашему, и слишком много царедворцев на квадратную версту. В эту поездку Петербург мне начал нравиться. Не сам по себе, а тем, что я в нём в этот раз был не просителем.

На вокзале меня встречали Куропаткин и Витте. Это было редкостью: военный министр и председатель Совета министров одновременно на Николаевском вокзале по случаю приезда одного приамурского генерал-губернатора. Я их обоих обнял. Сначала Куропаткина, который мне был ближе по службе и по годам. Потом Витте, который был на десять лет моложе, и которому я с осени относился уже не как к министру финансов, а как к товарищу по делу.

— Николай Иванович.

— Алексей Николаевич. Сергей Юльевич.

Витте посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. У Вас лицо хорошее. Я Вас ожидал увидеть утомлённым после двенадцатидневной дороги.

— Я по дороге отдыхал. Кречетов меня заставлял.

— Кречетов где?

— Кречетов с Артемием идут за мной. У них дорожный сундук.

Артемий с Кречетовым через минуту подошли. Кречетов, увидев Витте, чуть наклонил голову; он Витте лично не знал, но знал по газетам и по моим разговорам. Витте подошёл к нему, пожал руку.

— Дмитрий Львович. Спасибо, что согласились приехать. Я Вам безмерно благодарен.

— Бросьте, Сергей Юльевич. Я к Вашему сыну поеду сегодня же вечером, если позволите.

— Позволю.

Куропаткин стоял рядом и улыбался. У него за последние месяцы лицо посветлело: ему в Петербурге, видно, стало легче, без той постоянной угрозы выезда на фронт, какую он чувствовал прошлой весной.

Витте мне сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня для Вас приготовлена квартира в моём доме на Каменноостровском. Я там Вам выделил отдельные комнаты, чтобы Вы у меня жили как у себя. Государь хочет Вас принять послезавтра, в среду, в Царском Селе. До этого у Вас два дня.

— Спасибо, Сергей Юльевич. Я у Вас в доме поселюсь. Кречетова Вы заберёте к себе ближе к больному, я полагаю.

— Заберу. Я его в комнатах рядом с детской поселю.

— А Артемий?

— Артемий с Вами. Северцов с Вами. У меня дом на двух этажах, места хватит всем.

Мы поехали в большой Виттевской карете. Куропаткин ехал в отдельных санях; он со мной у Витте задерживаться не стал, обещал прийти на следующий день.

По дороге Витте мне коротко рассказал обстановку. Государь после Портсмута был в обыкновенном своём ровном состоянии. Дума, которая по февральскому манифесту должна была собраться в марте шестого года, готовилась к выборам. Закон о выборах вышел из Министерства внутренних дел (Святополк-Мирский) в июле и сейчас проходил последнюю проверку. По закону Дума была законосовещательная, выборы по куриям, с большим перевесом для землевладельческой курии, но с участием рабочей и крестьянской курий. Это было меньше, чем хотели либералы, и больше, чем хотели крайние правые. Витте это считал «средним и поэтому правильным».

В Москве и в Петербурге, как мне Витте сказал тише, шла политическая жизнь. Партии формировались. Кадетская партия объявила о своём учреждении ещё в июле, во главе её стоял Милюков. Союз семнадцатого октября (по-простому «октябристы») собирался учредиться в этом месяце под председательством Гучкова. Социал-демократы продолжали существовать в подпольно-полулегальной форме, но к ним вопрос об участии в выборах постепенно склонялся в сторону положительного ответа. Эсеры держались отдельно.

Витте мне сказал:

— Николай Иванович. У меня в эту неделю много встреч планируется со всеми этими людьми. Если Вы захотите кого-нибудь из них видеть, скажите. Я Вам устрою.

— Я их всех увижу постепенно. Сначала государь. Потом Гольдман. Потом по очереди.

Витте чуть улыбнулся.

— А Гольдман у Вас откуда?

— Сергей Юльевич. У меня в Петербурге за пять лет завелось много знакомых. Кое о ком Вы знаете, кое о ком нет.

— Понимаю. Я не лезу.

Мы доехали до Каменноостровского. Дом Витте был большой, четырёхэтажный, светло-серый, в обыкновенном петербургском стиле. У парадного крыльца стояли два городовых; это была у Витте обыкновенная теперь охрана, как у председателя Совета министров. Меня провели на второй этаж в отдельные комнаты: спальня, гостиная, маленький кабинет, ванная. У Северцова смежная комнатка. Артемий внизу у прислуги. Кречетов на третьем этаже у детей.

Я разделся с дороги, умылся, переоделся в обыкновенный домашний сюртук. Северцов разобрал саквояж, разложил бумаги по ящикам письменного стола в кабинете. На столе стоял уже приготовленный чернильный прибор, пачка обыкновенной писчей бумаги, два бронзовых пресс-папье, и большая лампа под зелёным абажуром.

Я сел за стол. Положил перед собой обыкновенный лист.

Я в дороге двенадцать дней думал о том, что я государю буду говорить. У меня в голове сложилось не выступление, а разговор. Я не хотел говорить «доклад». Я хотел говорить как старший с младшим, как товарищ с товарищем. У меня было четыре больших темы и одна личная.

Первая тема — Дума. Я хотел поддержать государя в его решении и попросить его, чтобы он Думу не просто открыл, а чтобы он на её открытии сказал ей такое слово, от которого она почувствовала бы себя нужной. Не «соблаговолил учредить», а «жду от вас работы». Это в моей памяти было то, чего государь в марте шестого года не сделал, и Дума у него осталась обиженной с первого дня.