Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 44

«Восемнадцатого февраля пятого года. Манифест об учреждении Государственной Думы. Я был причастен. У меня в этой жизни четвёртая крупная страница переписана. Не для одной судьбы человека, а для всей страны».

Закрыл.

Сел писать государю короткий ответ. Я благодарил его за решение. Я писал, что у него в этом шаге у меня появилось чувство, какого у меня раньше при его правлении не было: что государь действует не из обстоятельств, а из своей воли. Я писал, что я этому шагу аплодирую как обыкновенный житель края. Я обещал, что если государь захочет меня вызвать для нового совета, я буду готов выехать в Петербург в любой день.

Письмо запечатал. Отдал Северцову.

В марте Линевич медленно перешёл в наступление по реке Шахэ и к концу месяца занял Мукден. Это было важное событие, потому что у меня в моей советской памяти Мукден взяли японцы в феврале пятого года, проиграв нам потом войну на дипломатии. В этой жизни Мукден остался за нами, и в нём поставили временную штаб-квартиру Линевича.

Японцы в марте через посредников в Лондоне и Вашингтоне начали зондировать почву о возможности переговоров. Англичане, в моей памяти бывшие на их стороне, в этой жизни вели себя осторожнее: им не хотелось поддерживать ослабевших проигрывающих. Американцы (президент Рузвельт) предлагали посредничество, но без особого нажима, на нейтральных условиях. Это всё было непохоже на ту портсмутскую обстановку, какую я помнил по учебникам.

В мае случилось то, чего я меньше всего хотел и о чём думать заранее не желал.

Балтийская эскадра адмирала Рожественского, которая в моей памяти погибла под Цусимой в четырнадцатом-пятнадцатом мая пятого года, в этой жизни вышла из Кронштадта в октябре прошлого года, прошла обыкновенный многотысячный путь через Атлантику и Индийский океан, и в апреле подошла к Сингапуру.

С её отправкой я ничего не мог сделать. Это было решение, принятое в Петербурге Авеланом и Морским ведомством ещё в августе четвёртого года, когда я в своей хабаровской переписке туда не дотягивался. Эскадра шла к Артуру, чтобы соединиться с Тихоокеанской и переломить морскую обстановку. Но к тому моменту, когда она дошла до восточных вод, переламывать было нечего: Тихоокеанская эскадра под Витгефтом и Макаровым работала и без неё, война на сухопутном театре шла в нашу сторону, и большое сражение в море могло быть только проигрышным, потому что Балтийская эскадра состояла из старых судов, шла с измученными экипажами и не имела ни единой боевой победы за плечами.

В моей памяти Цусима была катастрофа. Двадцать четыре корабля русских против двадцати девяти японских, бой длился сутки, мы потеряли все броненосцы, четыре тысячи человек убитыми, шесть тысяч пленных, в том числе сам Рожественский. Японцы потеряли три миноносца.

Я в Хабаровске с марта начал писать в Петербург. Куропаткину. Витте. Государю напрямую.

Я писал, что эскадру Рожественского нужно отозвать обратно. Что ей нет задачи. Что Тихоокеанская эскадра справляется. Что бой Балтийской эскадры с японским флотом в нынешних условиях даст нам только потери, без всякой стратегической прибыли. Что лучше эскадре повернуть в Сайгон, заправиться в нейтральном французском порту, дождаться зимы и пойти обратно через Суэц. Что это никакое не отступление, а разумная экономия сил перед предстоящими переговорами о мире.

Куропаткин мне отвечал, что у государя по этому вопросу твёрдое мнение: эскадра должна дойти. Что Авелан настаивает. Что Рожественский на всякие предложения о повороте отвечает, что он за всю свою службу не повернул и сейчас не повернёт. Что государь Рожественского в этом одобряет.

Витте мне отвечал короче: «Николай Иванович. Я с Вами согласен. Я государю говорил. Государь меня не слышит. Это вопрос его личной чести. Здесь я бессилен. Витте».

Я понял, что эскадру я остановить не могу.

И тогда я сделал то, что мне раньше казалось невозможным. Я написал лично адмиралу Рожественскому.

Письмо я отправил через моего хабаровского знакомого, торговца Беккера, у которого был свой пароход в Сайгон. Беккер должен был передать письмо консулу в Сайгоне, тот лично — на флагман эскадры Рожественскому. Письмо шло три недели, что было предельно быстро.

В письме я не приказывал. Я не убеждал. Я не объяснял стратегии. Я писал старшему по летам адмиралу, известному всему флоту, обыкновенное частное письмо.

«Зиновий Петрович. Мы с Вами в служебном смысле друг друга не знаем, но я о Вас знаю много, и Вы обо мне, я думаю, тоже. Я Вам пишу как старый сухопутный генерал, ничего в морских делах не понимающий, но имеющий по обыкновенной российской привычке свои общие соображения. Я Вам пишу одно: Ваша эскадра в нынешнем бою ничего не выиграет. Я Вам это говорю не как военный совет, а как наблюдение со стороны. У Вас на руках корабли, которые шли семь месяцев. У Вас на руках люди, которые устали. У Вас на руках уголь, который вы будете покупать в нейтральных портах с большими переплатами. У японцев на руках свежий флот, базирующийся в своих водах, с готовыми тыловыми возможностями. Если Вы пойдёте на бой, Вы понесёте потери, которые в нашей будущей переговорной позиции окажутся минусом. Если Вы повернёте, Вы их сохраните. Я Вас прошу: подумайте о повороте. Не из малодушия, а из обыкновенного хозяйского расчёта. Это, может быть, самое мужественное решение в Вашей жизни. Гродеков».

Подписал. Отправил.

Ответа я не ждал. Я знал по моей памяти, что Рожественский был человек упрямый, прямой, военный, не привыкший слушать обходных советов. Я ему писал не для того, чтобы он повернул. Я ему писал для того, чтобы потом, если будет катастрофа, у меня на совести было: я попробовал.

Цусима случилась четырнадцатого мая. И не такая, как в моей памяти.

Подробности я узнал из телеграммы Витгефта пятнадцатого. Эскадра Рожественского, пройдя через Цусимский пролив, столкнулась с японским флотом адмирала Того в десять утра. Бой длился до сумерек. К ночи русские потеряли четыре броненосца («Ослябя», «Бородино», «Александр III», «Орёл»), один крейсер и три миноносца. У японцев было повреждено пять кораблей; «Микаса», флагман Того, получила серьёзные повреждения от прямых попаданий шестидюймовых снарядов с «Орла». Рожественский был ранен в голову и эвакуирован на миноносец. Командование принял контр-адмирал Небогатов. Утром пятнадцатого Небогатов с остатками эскадры (восемь кораблей, в том числе три броненосца береговой обороны и крейсер «Аврора») пошёл на прорыв и пробился во Владивосток через северную часть Японского моря. Дошли семь кораблей, один миноносец затонул от полученных повреждений на полпути. Всего погибло около двух тысяч русских моряков, три с половиной тысячи в плен не попало (потому что они на затонувших кораблях). Японцы захватили эскадру Рожественского не полностью, как в моей памяти, а только её хвост: два устаревших броненосца береговой обороны под флагом Энквиста, которые из-за поломки в машинах не смогли пройти за Небогатовым.

Это была не Цусима моей памяти. Это была половина Цусимы.

Я прочёл телеграмму. Долго молчал.

Я подумал, что я в этой страничке проиграл и выиграл одновременно. Проиграл, потому что бой произошёл и две тысячи человек погибли. Выиграл, потому что эскадра не погибла целиком, четверть её прорвалась во Владивосток, и в наших морских силах на Тихом океане остался серьёзный костяк. И флагман Того был повреждён, что у японцев тоже сыграет в дальнейшей переговорной позиции.

Что в этом было моим, а что не моим, я не знал. Может быть, моё письмо Рожественскому до него дошло, и он перед боем что-то поправил в построении эскадры. Может быть, не дошло, и я тут ни при чём. Может быть, дошло, но он его игнорировал, и поправил по своему собственному рассуждению. Это уже было неважно.

Важно было одно: после такой Цусимы Россия в переговорах не сидит как проигравшая. Россия сидит как сторона, у которой большие потери, но с морским костяком на Тихом океане, с устойчивым сухопутным фронтом, с Артуром в наших руках и с Мукденом в наших руках. Японцы у нас в переговорах ничего серьёзного не вытянут. Они согласятся на мир без территорий, без контрибуций, может быть, с какой-нибудь обыкновенной формальной уступкой по железной дороге.