Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 31

Я прочёл телеграмму три раза.

«Карту показал». Это значит, что Витгефт исполнил то, что обещал, и сделал это в первый же день. «Понял». Это значит, что Макаров минное хозяйство принял всерьёз и не отмахнулся. «Просит ваше посещение». Это значит, что Макаров согласен на личную встречу — без официального предлога, по моей частной поездке.

Я сел и долго сидел перед телеграммой.

Это был — лучший из вариантов, какой я мог себе пожелать. Я готовился к худшим. Я готовился, что Макаров послушает Витгефта, кивнёт, скажет «спасибо за заботу», и через три дня выйдет в море на «Петропавловске». Я готовился, что Макаров согласится на встречу со мной из вежливости, но без всякого внимания к делу. Я готовился, что Макаров мне в лицо скажет «Николай Иванович, флот в гавани не воюет, а ржавеет, и я лучше потеряю один броненосец, чем у меня сгниют шесть». Это было бы по характеру Макарова, я его в моей советской памяти знал.

А здесь — он просил моего посещения.

Это значило, что Витгефт сегодня сделал то, чего я три года в одиночку не мог бы сделать. Он подготовил Макарова. И подготовил его не как старший младшего, а как друг друга. У них с Макаровым за плечами была общая служба в восемьдесят шестом, и Макаров его, видно, помнил с уважением.

Я в ту же ночь написал Витгефту ответ: «Хабаровск принимаю тчк выезжаю четырнадцатого тчк прибуду семнадцатого вечером тчк Гродеков».

Утром я был у Линевича.

— Николай Петрович. Мне нужно опять в Артур.

— Когда?

— Завтра.

Линевич не задавал вопросов.

— Поедете тем же порядком?

— Тем же. Конвой Селенина, мой штабной вагон, Северцов. На обратной дороге заеду к Вам опять.

— Хорошо. Я Вас провожу.

— Не надо провожать. Я Вас в эти дни от дела не отрываю. У Вас Засулич с Фынхуанчена просит подкрепления — Вы этим занимайтесь. На вокзал я выйду сам.

— Хорошо, Николай Иванович. Но мою сани с Митей я Вам всё-таки на вокзал отправлю.

— Митю — приму.

Мы пожали руки. Я ушёл.

В вагоне я провёл двое суток лёжа.

Северцов на мне трясся, как наседка над яйцом. Утром приходил с порошками и с фельдшером Линевича, мерил пульс, выслушивал лёгкие. Вечером приходил с горячим бульоном, который Митя варил отдельно для меня по рецепту Кречетова. Я ел, пил, лежал, читал. Из чтения у меня в этот раз был — толстый том «Размышлений о морском бое» самого Макарова, изданный в девяносто седьмом. Я его в Хабаровске за прошлый год прочёл два раза. Сейчас перечитывал в третий — с пометками.

Я хотел в Артур приехать не наугад. Я хотел приехать с собственной книгой Макарова в голове, чтобы я мог с ним говорить на его языке, а не на моём генеральском. У Макарова в голове была — своя стройная система. Он считал, что русский флот шесть последних войн проиграл из-за пассивности, и что в этой войне пассивность нужно сменить активным образом действий — выходом в море, манёвром, навязыванием боя. У него на это были — десятки страниц обоснований. Эти страницы я знал почти наизусть.

Моя задача была — не оспаривать его систему. Моя задача была — внутри его системы найти место для одного маленького исключения. Не «не выходите в море», а «когда выйдете, выйдите так, чтобы Вас не подорвали в первой же выходке».

Это, я понимал, было тонко. Макаров мог принять, мог не принять. Если бы он был обыкновенным русским адмиралом с тщеславием больше ума, он бы не принял. Но Макаров был — Макаров. У него было — ума много, и тщеславие у него тоже было, но оно у него было — другое. У него тщеславие было не «себя показать», а «русский флот показать». Это давало мне зацепку.

Если я смогу ему доказать, что показать русский флот — значит не угробить его в первый же выход, а вывести в море так, чтобы он показал себя в бою с превосходящими силами и вернулся, — то я выиграю.

Если не смогу — он выйдет, и подорвётся.

Я лежал в вагоне, и за окном шла белая степь, и я повторял про себя то, что я собирался ему сказать. Я повторял это шестой раз с тех пор, как сел в поезд.

К вечеру семнадцатого марта мы пришли в Артур.

На вокзале меня встречал — сам Кондратенко. С ним — Лопатухин. Без свиты, без официальной встречи. Я к ним вышел из вагона.

— Роман Исидорович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Кондратенко сказал коротко:

— Степан Осипович ждёт Вас сегодня вечером, в восемь, в адмиральском доме. Не в Доме коменданта. У него своя резиденция на горе у бухты, ему её Витгефт уступил по приезде. Я Вас сегодня же отвезу к нему.

— Спасибо.

— А пока — Вам два часа на отдых в Доме проезжающих.

— Спасибо вдвойне.

Северцов остался с вещами в Доме проезжающих. Я переоделся в чистый мундир, выпил порошки, полежал час с закрытыми глазами. К половине восьмого Кондратенко зашёл за мной. Мы сели в его сани, поехали.

Дорога шла в гору, петляя между сопок. Снег с дороги сошёл, ехали по подмёрзшей грязи. Сани постукивали полозьями о кочки. Кондратенко молчал. Я молчал тоже. Мы оба понимали, что разговаривать сейчас не время.

Адмиральский дом стоял на возвышении над бухтой. Это был небольшой каменный особняк в один этаж, с большой террасой, выходящей на море, окружённый низким каменным забором. У ворот стоял часовой в чёрной форме. Кондратенко подал свой пропуск, нас впустили.

В доме у входа меня встречал — флагманский офицер Макарова, лейтенант Дукельский, молодой, с тонким бледным лицом, с очень правильной выправкой. Доложил коротко:

— Ваше высокопревосходительство. Степан Осипович ждёт Вас в кабинете. Прошу.

Кондратенко остался в передней, разговаривать с дежурным.

Я пошёл за лейтенантом. По коридору, в кабинет.

Кабинет был — большой, светлый, с двумя окнами на бухту. На стенах — карты, без всяких украшений. На полу — потёртый персидский ковёр. У окна — большой письменный стол, заваленный бумагами. У камина — два кресла, между ними низкий столик.

Макаров стоял у окна, спиной к двери. Когда я вошёл, он повернулся.

Это был — Макаров.

Я в моей советской памяти его знал по портретам. Известный портрет в адмиральском кителе с орденами, с густой широкой бородой, с открытым высоким лбом, с пристальным умным взглядом. На этом портрете он выглядел — как Менделеев в форме. Большим русским человеком, гением, на голове целая голова, на плечах целые плечи.

В жизни — он был меньше. Среднего роста, плотного сложения, в чёрной адмиральской тужурке. Борода густая, тёмно-русая с проседью, аккуратно подстриженная. Лицо — широкое, простое, мужицкое. Глаза — серо-голубые, очень внимательные. Лоб — действительно высокий, и он у него был — самое заметное. Под лбом, на висках, седина. Возраст — пятьдесят пять лет.

Он шагнул мне навстречу. Я ему — тоже.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович.

— Степан Осипович.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Лейтенант Дукельский тихо вышел, прикрыв дверь.

Макаров посмотрел на меня. Долго. Без всякой вежливости, без условностей. Так, как смотрят на человека, к которому едут с расчётом.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Степан Осипович. Спасибо, что приняли.

— Я Вам сейчас скажу, что я о Вас знаю. Чтобы Вы понимали, как мы с Вами разговариваем.

— Слушаю.

— Я Вас знаю по Вашему рескрипту, который читал в Петербурге перед отъездом. Я Вас знаю по Вашему имени, которое в военных кругах последние три года произносится с особенным значением. Я Вас знаю по Вашей переписке с Куропаткиным, которую он мне любезно показал в части, касающейся флота. И я Вас знаю по тому, что Вильгельм Карлович мне сказал в первый же день, когда я приехал в Артур. Витгефт мне сказал, что Вы один из немногих сухопутных генералов, который понимает флот. Я ему — Витгефту — верю. Поэтому я Вас сейчас принимаю не как сухопутного генерала, а как товарища.

— Спасибо, Степан Осипович.

— Не за что. И теперь скажите Вы, что Вам от меня нужно.

Я подумал. Подержал паузу. Помешал в чашке, которую Дукельский поставил передо мной с чаем.