Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 19

— Сергей Андреевич, прошу. У меня сегодня — без чинов. Николай Иванович и Вы — мои гости. По стопке за прибытие.

Сели. Денщик налил. Линевич поднял рюмку.

— Николай Иванович. С приездом.

— Спасибо, Николай Петрович.

Выпили. Я выпил полрюмки и поставил — Кречетов мне разрешил в дорогу одну рюмку в день и я её сейчас потратил. Линевич выпил всё. Северцов — половину. Закусили.

Минут двадцать ели в обыкновенной тишине, перемежая разговором о пустяках: о дороге, о Харбине, о погоде, о Михееве в Никольск-Уссурийском. Линевич рассказал — что у него с понедельника в гарнизоне началась эпидемия лёгкого гриппа, человек двести с температурой, к среде должны выздороветь. Я сказал — что Кречетов мне в дорогу дал порошков, и Линевич улыбнулся: «Кречетов у Вас в Хабаровске — это половина успеха».

После закуски подали — основное блюдо: котлеты с гречневой кашей, по-простому, как обыкновенно у Линевича. Он ел медленно, аккуратно, без всякой жадности. Я тоже. Северцов — голодный после дороги — съел свою порцию первый.

К концу ужина, после чая, Северцов — как было заведено у нас на серьёзные разговоры — встал.

— Николай Иванович, Николай Петрович. Прошу извинить. Я к себе.

— Спасибо, Сергей Андреевич. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господа.

Он вышел. Дверь за ним притворилась мягко. Мы с Линевичем остались вдвоём.

Денщик принёс ещё чая. Линевич отослал и его.

— Иди отдыхай, Митя. Я сам справлюсь.

Митя поклонился, ушёл. В столовой стало совсем тихо. За окном выл лёгкий ветер. На стене мерно тикали стенные часы — большие, в дубовом футляре, с медным маятником. Линевич отодвинул чашку. Положил руки на стол.

— Ну вот, Николай Иванович. Я Вас слушаю.

Я улыбнулся.

— Николай Петрович. Я к Вам приехал не для того, чтобы Вы меня слушали. Я к Вам приехал — поговорить.

— О чём, Николай Иванович?

Я налил себе чая. Помешал ложкой. Подумал.

— Николай Петрович. Я Вам за три года ни разу не сказал — спасибо. Я Вам сейчас это говорю.

Линевич посмотрел на меня. У него на лице ничего не изменилось — он был не тот человек, у которого что-то меняется на лице. Но в глазах — что-то стало мягче.

— Николай Иванович. Это — взаимно.

— Я Вам — благодарен. За Цицикар. За Мукден. За то, что Вы Кондратенко в Артур подобрали без шума. За то, что Вы в декабре резерв на Ялу выставили без особого моего на то приказа, по одному намёку. За все эти годы, в которых я с Вами шёл в одной упряжке, и в которых — ни разу — не было между нами разлада. Это редко, Николай Петрович. Это очень редко.

Линевич долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня в жизни — это первая упряжка, в которой я шёл с человеком на равных. Меня старшие — не любили. Меня младшие — боялись. С Вами — впервые — было — по-товарищески. Я Вам — тоже — благодарен. И никому, до этого вечера, тоже — не говорил.

Мы посмотрели друг на друга.

И тут — у меня, признаться, в этом возрасте, в этой коже, в этой жизни — впервые — глаза увлажнились. Не от выпитого. От того, что у меня за плечом сидел — человек, которого я в моей советской жизни знал по двум строчкам в учебнике, и которого я в этой жизни — узнал лично, и оказалось — это лучший из всех старых русских генералов, кого я мог себе пожелать. Простой, твёрдый, верный, без всяких амбиций сверх дела, способный молча принять чужую гипотезу и выставить по ней резерв на Ялу за два месяца до того, как этот резерв понадобится. Это — был — не «царский генерал из учебника». Это был — мой товарищ. И я ему — наконец-то — это сказал.

Я отвернулся к окну. Утёр глаза рукавом — старческим жестом, как у Гродекова всегда выходило. Линевич — деликатно, тоже отвернулся в сторону карты на стене. Молчали с полминуты.

Потом я повернулся обратно.

— Николай Петрович. Теперь — по делу.

— Слушаю.

Мы просидели — до двух часов ночи. Линевич показал — на карте, в кабинете, куда мы перешли с чаем, — всё положение. Резерв на Ялу — четыре батальона, шесть пушек, выдвинут на позиции пятого числа, двадцать вёрст ниже Тюренчена, на нашей стороне реки. Командует — генерал-майор Засулич, тот самый, которого по моей теперешней голове я знал как командира Второй Сибирской бригады, и которого Линевич за прошлый год успел разглядеть и поставить отдельной колонной. Засулич — старый солдат, осторожный, без всякой блистательности, но твёрдый. Передовое охранение — у самой реки, в нескольких пунктах, прикрытое лёгкой полевой артиллерией.

Главные силы корпуса — собираются у Ляояна. К двенадцатому февраля у Линевича там будет — двадцать тысяч человек с лишним. К концу февраля — тридцать. К началу апреля, по графику — сорок пять. Это, по теперешним меркам, — корпус. По меркам той большой войны, которая нас ждёт впереди, — авангард.

Связь с Артуром — телеграфная — есть, через Мукден и Ляодун. Связь с Хабаровском — через Цицикар и КВЖД. Я Линевичу рассказал — что с двадцать седьмого января у нас в крае запущен курьерский путь через Якутск, и что если японцы перережут — мы не останемся без связи, у нас будет три-четыре дня запасной задержки, но связь будет. Линевич кивнул, записал.

Я ему рассказал — без всяких намёков, прямо, что — на двенадцатое февраля у переправ через Ялу нужно ждать первого боя. Что японцы — пойдут — двумя колоннами, одной на Тюренчен, другой через Антонг ниже по реке. Что у Засулича — на правом фланге будет — тяжелее, потому что японцы постараются обойти его с юга по сухому. Что главное у Засулича — не дать втянуться в большой бой, а пощупать передовое охранение, нанести потери и отойти в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции в глубине, на тридцать вёрст западнее реки.

Линевич слушал. Не спрашивал — откуда я это знаю. Он за три года переписки моих гипотез не оспаривал. Только однажды, на Цицикаре, в девятисотом, посмотрел на меня внимательно и сказал: «Николай Иванович. У Вас иногда такие предчувствия — что я думаю, Вы стихов в детстве писать пробовали». Я тогда не понял. Потом понял — это была у Линевича его обыкновенная сдержанная похвала.

Сейчас он только записал в блокнот.

— Засуличу — телеграфирую завтра утром. Лично. Без посредников.

— Спасибо.

Когда мы дошли до Артура — я подержал паузу. Налил себе ещё чая. Линевич ждал.

— Николай Петрович. У меня в Артуре — два человека, которых я хочу — увидеть лично.

— Стессель?

— Нет. Стесселя не хочу.

Линевич усмехнулся.

— Я Вас за это даже спрашивать не буду, понимаю.

— Кондратенко. И Макаров, когда подойдёт.

— Макаров — выезжает из Кронштадта двадцать четвёртого. По Сибирской дороге — недели три, может, три с половиной. К середине марта будет в Артуре.

— Знаю. Я к Кондратенко поеду раньше.

— Когда?

— Через неделю. Передохну у Вас в Харбине, посмотрю Ваши войска, потом — Артур. Через Мукден. С обратным заездом сюда.

Линевич кивнул. Не уточнил, зачем мне Кондратенко. Это, опять же, было — линевичское свойство. Я ему благодарно молчал.

— Хорошо, Николай Иванович. Я Вам — устрою. Поездную охрану — конвой казаков. Сопроводительные бумаги в Артур. Стесселю я Вас представлю отдельной телеграммой — он должен Вас встречать как старшего в чине. Но Вы можете — сразу к Кондратенко, минуя его, если хотите. По званию Вы — старший.

— Я к Стесселю — заеду на полчаса, по форме. Чтобы не было разговоров. Но работать буду — с Кондратенко.

— Договорились.

Мы посидели ещё с полчаса — над картой. Линевич рассказал — о настроениях в гарнизоне Маньчжурского корпуса. О том, что у него молодые офицеры рвутся в бой, и что это его — больше тревожит, чем радует. О том, что солдаты — обыкновенно спокойны, рожки нюхать в этой войне не первые, многие — китайскую помнят. О том, что интендантство — стоит, муку и крупу везут, патроны везут, снарядов на восемь дней боя есть, дальше нужны новые партии из Сибири, но Селиванов в этом помогает. О том, что больные — двести по гриппу, к среде выздоровеют.