Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 10

— Иосиф Маркович. У меня мало времени.

— У меня тоже, Николай Иванович. Будем кратко.

Он налил мне рюмку. Себе налил воды. Не пил со мной — он не пил с осени девяносто пятого, после смерти жены.

— Расскажите, что у вас. Я слушаю.

Я рассказал. О совещании двенадцатого. О Безобразове. О плане Куропаткина и моём. Об уязвимости Куропаткина и Витте. Об Алексееве. Гольдман слушал, кивал, иногда перебивал короткими уточняющими вопросами. Когда я закончил, он помолчал секунд тридцать, поглаживая бороду.

— Николай Иванович. Я Вам скажу три вещи.

— Слушаю.

— Первое. У меня для Вас обновлённый список. Я Вам его отдам сегодня. В нём двадцать восемь имён. По Петербургу четырнадцать. По Москве шесть. По Киеву четыре. По Одессе три. По Тифлису одно. Это те, у кого Вы в случае нужды найдёте поддержку. Не в смысле оружия или заговора. В смысле частной помощи: укрыть человека на ночь, передать письмо, дать знать, кто провокатор. У всех, кроме одного-двух, нет служебных связей. Это частные люди в честных профессиях: врачи, инженеры, учителя, юристы. Из них четверо социал-демократы, двое социалисты-революционеры, остальные вне партий, но сочувствующие.

Я записал в голове. Тетрадь свою я Гольдману никогда не показывал.

— Спасибо.

— Второе. У меня есть известие для Вас. Невесёлое.

— Слушаю.

— В Петербурге за последние полгода было два провала. В социал-демократическом круге. Один крупный, в марте, в Москве, у наборщиков «Искры». Другой поменьше, в мае, у студенческой группы, готовившей листовку. Оба провала выглядят как работа охранки. Но у нас, у людей моих, есть сомнения. И оба провала произошли в кругу, где, кроме охранкиных, есть третьи люди.

Гольдман поднял на меня глаза.

— Третьи люди?

— Третьи. Не охранка. Не свои. Кто-то между. Деньги мы не отследили. Связи обрываются в воздухе. Похоже на работу частных людей с большими средствами и со своим интересом. Кому это нужно, мы не понимаем.

Я помолчал.

— Иосиф Маркович. А мог бы это быть кто-то из безобразовского окружения?

Гольдман посмотрел на меня медленно, серьёзно. Подумал.

— Мог бы. Я этого не утверждал. Я этого не исключаю. Безобразовский круг мне лично известен мало. У них деньги. У них связи во дворце. У них есть интерес гасить социал-демократов: социал-демократы против их концессий, против их войны с Японией. Гасить охранкой для них слишком публично. Гасить частной рукой для них удобнее. Но у меня доказательств нет.

— Я буду иметь в виду.

— Иметь в виду этого мало, Николай Иванович. Третье, что я Вам хотел сказать. Я прошу Вас об одной услуге.

— Слушаю.

— У меня есть посылка для людей за границей. В Швейцарию. Пакет на три листа. Содержание Вам могу рассказать, могу не рассказывать. Как захотите.

— Расскажите.

Гольдман встал, прошёл к шкафу, открыл его, достал небольшой серый конверт без всяких надписей. Положил передо мной. Сел обратно.

— Это записка от группы петербургских социал-демократов для редакции «Искры». С просьбой не приезжать в Россию в ближайшие месяцы лидерам круга. Особенно Ленину. Потому что мы внутри не уверены, что встретят их здесь друзья. Слишком много провалов. Слишком мутно.

Я медленно взял конверт. Подержал в руке. Лёгкий.

— Иосиф Маркович. И почему это должно идти через меня?

— Потому что все обыкновенные каналы у нас сейчас под подозрением. Нам нужно что-то совершенно постороннее. Вы едете в Хабаровск через две-три недели. Оттуда у Вас есть переписка частная через Никольск-Уссурийский, через Владивосток. Через Владивосток в Японию, в Йокогаму. Из Йокогамы пароходом куда угодно. В Швейцарию придёт через Иокогаму, Сингапур, Суэц, Геную. Долго. Зато никто этой дороги не отслеживает.

Я долго смотрел на конверт.

В моей советской памяти у меня было твёрдо известно: Ленин в это время за границей. Он в Россию в эти годы не ездил. Он в семнадцатом году приедет впервые за пятнадцать лет. И то, что петербургские социал-демократы ему сейчас пишут «не приезжай», может быть, даже и не нужно. Он и так не собирается.

Но это знание было моё. Внутреннее. У этих петербургских социал-демократов этого знания не было. Они реально боялись за Ленина. И реально просили передать.

И самый важный факт был в другом. Если я этот пакет передам, то у меня внутри социал-демократического круга заводится связь. Не в смысле, что я социал-демократ. А в смысле, что между мной и Лениным, между мной и редакцией «Искры», между мной и тем, кто будет через четырнадцать-пятнадцать лет управлять этой страной, будет ниточка. Тонкая. Доверительная. Без заявки. Без подписки. Без всякой компрометации меня.

Это было то, ради чего я здесь родился в эту чужую жизнь.

Я поднял глаза на Гольдмана.

— Иосиф Маркович. Я передам.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Один вопрос. Кому на той стороне её отдать?

— В Йокогаме Вашему агенту указано отнести в японский книжный магазин Маруяма-сёрин в Бенирякане, спросить хозяина, назвать пароль. Хозяин отправит дальше. Пароль я Вам отдельно скажу. Запомните, не пишите.

— Хорошо.

— Николай Иванович. Если где-то между Хабаровском и Йокогамой пакет пропадёт, я Вас ни в чём не обвиню. Я Вам это обещаю.

— Я это знаю, Иосиф Маркович.

Мы посидели ещё минут двадцать. Допили чай. Я взял у него обновлённый список (двадцать восемь имён, написанных мелко, на тонкой папиросной бумаге, которая в случае беды горит мгновенно) и серый конверт. Конверт положил во внутренний карман сюртука. Список развернул, прочитал два раза для запоминания, скатал в тонкий комок и там же, у Гольдмана, в его жестяной пепельнице, сжёг. Гольдман наблюдал спокойно. Он этого ждал.

— Иосиф Маркович.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Если после совещания мне нужно будет Вас увидеть ещё раз, Вы будете здесь?

— Я здесь буду всегда. Пока жив.

Я поклонился. Вышел.

На Литейном была белая ночь, в самом её позднем часе. По Литейному шёл пустой одинокий извозчик. Я сел.

— На Михайловскую.

— Слушаюсь, барин.

Извозчик щёлкнул кнутом. Пара лошадей затрусила.

Я смотрел в светлую ночь за окном пролётки. У меня во внутреннем кармане лежали двое: серый конверт и пепел двадцати восьми имён по пяти городам.

И у меня внутри было спокойно.

Не от того, что я стал социал-демократом. Я им не стал и не стану. Я был старый коммунист, советский генерал в отставке, по случаю вживший в чужое тело в чужой империи. Но у меня теперь была нитка туда, куда у Гродекова настоящего никогда нитки не было.

Это было то, ради чего я сюда приехал.

Двенадцатого июля было Особое совещание.

Совещание состоялось в Зимнем дворце, в Малахитовом зале, по особому плану. Присутствовали: государь, председатель Комитета министров, Витте, Куропаткин, Ламздорф, Плеве, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович (дядя государя), Алексеев, который приехал из Артура нарочно, в адмиральской белой парадной форме, маленький, плотный, с тёмными вкрадчивыми глазами, на меня взглянул с любопытством, без всякой враждебности (он был добродушнее, чем я ожидал), Безобразов, Абаза, и я.

Я сидел на стороне Витте и Куропаткина. Безобразов на противоположной. Алексеев посередине, у государя справа.

Государь открыл заседание короткой речью. Я в неё не вслушивался. Государь говорил мягко, вежливо, обтекаемо, как умел. Смысл сводился к тому, что на Дальнем Востоке устройство нынешнее несовершенно, и необходимо выслушать мнения заинтересованных лиц для выработки решения.

Слово взял Безобразов.

Безобразов за этот год почти не изменился. Седой, с круглыми тёмными глазами, с короткой бородкой, с быстрым горячим темпом речи. Он говорил двадцать минут. Изложил необходимость концентрации власти. Указал на разногласия между ведомствами. Привёл пример лесных концессий в Корее (как проблему, вызванную несогласованностью; о том, что концессии его собственные, он не упомянул). Закончил призывом учредить наместничество с широчайшими полномочиями в одни руки.