О Богах и золоте (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 11

— Скажи Таррону, что это совсем не его вина, — медленно говорю я. — Если бы мне нужно было держать пари, я бы предположил, что он не дал ей впасть в шок, пока был с ней.

— Ах, ты, возможно, прав насчет этого. Она мягкая с маленькими, да? Сама такая еще молодая.

Шае поворачивается, качая головой и спеша к двери. Филарион отдыхает рядом с ней, положив голову на лапы, глаза неотрывно смотрят на меня.

— Хотел бы я, чтобы ты мог вразумить Дирду, — говорю я ему. — Я мог бы остаться здесь с Кири, вместо того чтобы уезжать.

Филарион не обращает внимания на мои слова, его шершавый розовый язык высовывается, чтобы вылизывать свою лапу размером с обеденную тарелку.

Думаю, мы оба знаем, что Дирда не предпримет никаких действий, пока не окажется в самой отчаянной ситуации.

Стиснув зубы, я несу Кири через дверь в умывальную комнату, где вода течет из медных труб.

Она парит, окутывая воздух паром, и мой хмурый взгляд углубляется в замешательстве.

Вода не должна быть горячей.

У нас нет способа нагреть воду, и я полностью планировал использовать давно известное заклинание, чтобы довести ее до комфортной температуры для моей пары.

Должно быть, Шае сделала это до того, как уйти, пока я был поглощен маленькой женщиной на руках.

— Кири, любовь моя, вернись ко мне, — умоляю я ее, мой голос тихий, но полный эмоций. — Я не могу… я не хочу быть здесь без тебя. — Слова звучат грубо, каждое душит меня на выходе.

Проверив рукой температуру наполовину полной ванны, я крепко держу ее другой рукой, не желая причинить вред ни одному волоску на ее голове.

И ненавидя себя за то, что уже причинил ей такую боль, что она, возможно, никогда не вернется ко мне.

Шае сказала, что я должен говорить с ней, читать ей. Что она в сознании, что она не больна, но в шоке, из-за того, что я, блядь, сделал.

— Мне нужно объяснить, — грубо говорю я ей.

Мои руки нежны, когда я стягиваю с нее тунику, придерживая ее одной рукой, крепко обхватив за талию. Это как раздевать куклу, и она не сопротивляется, когда я затем снимаю с нее штаны. В этом нет ничего сексуального, и хотя я нахожу ее прекрасной, именно ее разум я хочу.

Ее огонь, ее жизнь, ее дерзость и хаос.

— Да, даже твой хаос, — произношу я вслух, горячая слеза капает из моего глаза. Я говорил с ней все это время, и наконец я сам вхожу в ванну, полностью одетый, вода горячая до дискомфорта, прижимая Кири к себе.

Она дрожит в моих руках, когда я сажаю ее к себе на колени в воде.

Прозрачная вода почти сразу становится мутной, и я ругаюсь, пытаясь распутать упрямый колтун в ее волосах.

— Я должен, чтобы ты знала, Кири, что я не хотел причинять тебе боль. Поэтому я так долго тебя отталкивал. Я знал, я знал, что ты моя, с того момента, как ты вошла в мою тюремную камеру. Я слышал это в твоем голосе, чувствовал запах на твоей коже, и я никогда не хотел ничего так сильно, как хотел тебя.

Наклонившись вперед, я поворачиваю медный кран, и вода замедляется до ручейка, прежде чем полностью прекратиться.

— Война с Солой. Первая. Она была такой же результатом проклятия, как и то, что я сделал с тобой. Была, — поправляю я, потому что я все еще причиняю ей боль, даже сейчас, когда все, чего я хочу, — держать вместе ее разбитые края, пока она не исцелится. Нечего держать, нечего зашивать, и меня тошнит от осознания, что я не могу ей помочь.

— Было пророчество обо мне, понимаешь? — Я глубоко вдыхаю, складывая ладонь ковшом и выливая горячую воду на голову Кири. Требуются десятки пригоршней, чтобы намочить ее густые рыжие волосы, и она моргает, когда вода стекает по ее лицу. — Смерть восстанет рука об руку с хаосом. Мир падет, Фейри сломаются, и то, что было когда-то, никогда не повторится, когда он возьмет в жены свою невесту лжи.

Я качаю головой, моя рубашка прилипает к коже. Мне следовало тоже раздеться. Грязь прилипла к моей коже и одежде от долгой поездки на лошади туда и обратно, и я уверен, что ужасно пахну.

— Ты бы ненавидела, как я сейчас пахну. — Я подталкиваю ее плечом, сдирая промокшую ткань с торса. Брюки пока придется оставить. — Ты бы так злилась на меня за то, что я затащил тебя в ванну и забочусь о тебе.

Она все еще такая холодная, несмотря на жару в ванне. Остывшая кожа, медленное сердцебиение, и это заставляет мое сердце болеть в ответ.

— Я бы сделал все, чтобы помочь тебе, — говорю я, чувствуя соль на губах. — Я знаю, ты ненавидишь меня, Кири, я хотел этого. Думал, тебе будет легче, если ты будешь ненавидеть меня.

Может, это то, что мне нужно сделать.

Заставить ее ненавидеть меня еще сильнее.

Заставить ее снова что-то почувствовать, даже если это будет ярость на меня.

Это… исходящее от нее ничто⁠…

— Я не могу этого выносить, — продолжаю я, распутывая колтуны и отчищая грязь, покрывающую ее волосы, настолько нежно, насколько позволяют мои мозолистые пальцы. — Я не могу видеть тебя такой. Я могу вынести весь твой огонь, но не могу вынести, когда он остывает.

Ее нет рядом с собой.

Она — оболочка себя, и я не думаю, что даже я могу последовать туда, куда она ушла.

Я продолжаю говорить, однако, наполняя самое опустошительное молчание, которое я когда-либо слышал, своим собственным голосом.

Когда я наконец замолкаю, мой голос хрипит в горле от перенапряжения, становится так тихо, что я слышу свое сердцебиение.

Кири, Кири, — кажется, говорит оно.

Глава 10

КИРИ

Я просыпаюсь в поту. Что-то звало меня по имени.

Я уверена в этом.

Мое сердце колотится в груди, и я пытаюсь устроиться поудобнее, несмотря на жару и тяжелые одеяла.

Клянусь левой ягодицей Солы, я вся взмокла.

Мои глаза распахиваются.

Вспотевшая, и с горячим, потным телом, прижавшимся ко мне. Мускулистые руки обвивают меня, тяжелая нога наброшена на мое бедро, другая нога — между моими, прижимая меня к кровати.

Меч — нет, гребаный Хракан — голый, крепко обнимает меня, веки подрагивают во сне.

У меня во рту сухо, почти песчано, словно я выпила слишком много вина прошлой ночью, но последнее, что я помню, я была…

Уф. Мои глаза зажмуриваются.

Больно думать о том месте, где я была в последний раз. В коридоре, неспособная функционировать, неспособная делать что-либо, кроме как слушать странный голос, зовущий меня.

Я хмурюсь.

Голос, зовущий меня. Разве не это разбудило меня?

— Хорошо, ты наконец проснулась. Вставай и иди вытащи меня отсюда. Я ждал достаточно долго, тебе так не кажется?

Напрягшись, я смотрю на так называемого бога, обвившегося вокруг меня, но он только дышит.

— Он спит. Поторопись.

Что, все новообращенные, э-э, Фейри слышат бесплотные голоса? Я схожу с ума?

Слышат ли все новообращенные, э-э, ставшие Фейри бесплотные голоса? Я теряю остатки рассудка?

— Не заставляй меня сжигать дотла весь этот замок, Золотой Язык.

Я моргаю, разрываясь между тем, чтобы разбудить Хракана или послушать то, что говорит мне моя галлюцинация.

Мысль о том, чтобы разбудить Хракана, намного хуже альтернативы, и пробуждение в его объятиях просто вызывает у меня тошноту. Тошноту, потому что это то, чего, как я думала, я хотела. Тошноту, потому что, возможно, так и могло бы быть, если бы я хоть немного ему доверяла.

Если я пролежу здесь намного дольше, я могу просто блевануть Храканом на него.

Хех.

Мрачная усмешка растягивает мои губы. Мне нужно запомнить, чтобы шутить так как можно чаще, просто чтобы разозлить его.

— Если хочешь разозлить свою пару, то поторопись и спускайся сюда.

Что ж, это меня убеждает.

Осторожно я пытаюсь выскользнуть из хватки моего так называемого партнера.

Это труднее, чем должно быть, учитывая всю эту голую кожу. Не говоря уже о его члене, который раздражающе эрегирован и еще более раздражающе очень сильно прижат ко мне.