О мече и серебре (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 44

— Не думаю, что есть способ сделать это легче, — наконец отвечаю я.

Маленькая человеческая рука Лары сжимает мой локоть, затем опускается.

— Я думаю, тебе стоит поступать так, как кажется правильным с ней, Хр… Меч.

Я вздрагиваю от ее ошибки.

— Я думаю, просто потому что… кто ты есть на самом деле, не стоит предполагать, что ты можешь быть рациональным в этом. Нет ничего рационального в… наших чувствах.

Любовь. Она не произносит это слово, но оно все равно проносится в моей голове.

— Не должен. — Я хочу выкрикнуть эти слова, но они вырываются злым рыком. — Я не должен испытывать к ней ничего, кроме презрения.

— Она не такая, какой ты ожидал ее увидеть, да? — Голос Лары полон боли и сострадания, так что его больно слышать.

— Ты знала? — агрессивно спрашиваю я, поворачиваясь к ней лицом.

Слеза скользит по ее щеке, она качает головой.

— Она никогда мне не говорила. Я гадала, почему она продолжает воровать, но… я думала, она как сорока, или это какая-то… внутренняя потребность красть и копить. Я не знала, что она использовала это, чтобы помогать кому-то, кроме себя.

Ее лицо искажается, стыд ясно читается в выражении.

Когда она снова встречается со мной взглядом, однако, в нем есть сила.

— Вы двое измените этот мир к лучшему, и будет легче, если она не будет ненавидеть тебя, когда вы это сделаете. Возможно, она даже найдет в своем тайном сердце силы простить тебя, если ты сможешь быть честен с собой насчет нее.

С этими словами Лара покидает гостиную, оставляя меня наедине с моими жалкими мыслями и темной виной, с которой я жил целую вечность.

Глава 35

КИРИ

Пот пропитал простыни вокруг меня, и огромная рука сжимает мое запястье. Мой кинжал в руке, его силуэт вырисовывается на фоне полной луны, сияющей за окном.

— Кири, — осторожно говорит Меч. — Ты в безопасности.

Облегчение борется с чувством предательства при виде его.

— Наверное, слишком многого было бы просить, чтобы я уже умерла, — удается мне, голос хриплый, словно я кричала.

Я моргаю. Я кричала. Во сне.

— Тебе снился кошмар, — продолжает Меч.

Я разжимаю руку, и кинжал падает на кровать. Пальцы Меча смыкаются на рукояти.

— Ты собираешься перерезать мне горло, раз так сильно хочешь моей смерти?

— Кири, — говорит он, и мое имя никогда не звучало так болезненно, так полно надежды и страха.

Мое горло сжимается, когда я сглатываю.

Здесь, между нами, происходит что-то, чего я не понимаю.

К черту, я вообще ничего не понимаю в том, что между нами происходит, совсем ничего, ни капли.

— Ты меня погубишь, — говорит он, и мое дыхание перехватывает, когда его взгляд скользит по моему горлу к изгибу плеча, к тому месту, где простыня не скрывает моей наготы. — Почему на тебе нет ночной одежды?

— Я не ждала гостей, — удается мне, я пытаюсь казаться беззаботной, но промахиваюсь на милю. Или на сотню миль.

— Мы должны были делить комнату. — Его голос — тихий шепот, и мурашки бегут по моим рукам.

— Я не думала, что ты придешь в постель, — говорю я правду. — Я думала, у тебя хватит ума спать там. — Я дергаю подбородком в сторону гостиной.

— Ты хочешь, чтобы я пришел в постель? — спрашивает он, склоняя голову, и в его глазах светится что-то похожее на похоть.

Или, может, я просто вижу то, что хочу видеть.

Может, я всегда видела в нем только то, что хотела.

Убийца, узник, пленник, партнер… друг.

Но кто он, кто он на самом деле?

— Почему ты так сильно меня ненавидишь? — спрашиваю я его, и слезы, которые я отказывалась проливать раньше, текут в полную силу. — Ты действительно думаешь, что я зло? Что я заслуживаю смерти?

— Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавижу… тем, кем я должен быть рядом с тобой. — Слова осторожны и полны правды, которую я не понимаю, не могу осмыслить в этот залитый лунным светом момент. — Я ненавижу, что продолжаю причинять тебе боль, а ты продолжаешь набрасываться на меня, и я, кажется, не могу научиться… быть тебе другом.

— Другом, — эхом повторяю я.

То, как он смотрит на открытую выпуклость моей груди под ключицами, не кажется дружеским.

Моя нижняя половина пульсирует.

— Другом, — повторяет он. — Ты хочешь быть другом? — Его голос срывается на этом слове. — Моим другом?

— Друзья обычно не желают друг другу смерти, — говорю я с трудом.

— Я не хочу, чтобы ты была где-либо, кроме как рядом со мной, Кири. — Это пылко, и моя магия откликается на правду в этом, вибрируя сквозь меня.

— Тогда объясни… — начинаю я, но его рука сжимает мою щеку, его глаза пылают, а губы приближаются к моим.

— Объяснить что? — спрашивает он. — Как я так сильно хочу поцеловать тебя, что мне кажется, это я проклят? Проклят нуждаться в тебе с каждым ударом сердца?

— О, — выдыхаю я, глаза широко раскрыты, а его другая рука на моем голом плече, его большой палец выписывает круги. Жар между моими ногами усиливается, и он вдыхает.

— Я чувствую твою потребность во мне, Кири. Скажи мне, что делать.

— Это пот, — слабо говорю я, отчаянно вру, и мы оба это знаем. — От кошмара.

— Я выебу ложь с твоего языка, Кири. Я буду трахать тебя, пока между нами не останется ничего, кроме правды нашей потребности. Скажи мне поцеловать тебя. Скажи мне, что я могу вкусить то, что запретил себе хотеть. Потребность. — Рык в его голосе посылает дрожь по позвоночнику, мои соски твердеют от этой грубости, от энергии, которую он излучает.

— Сделай это, — шепчу я, мой взгляд мечется между его глазами.

— Что? — спрашивает он, его колено оказывается между моими ногами, другое — на краю кровати.

— Н-н-н, — все, что я могу сказать, когда его рот встречает нежную кожу между моей шеей и плечом.

— Сделать что, Кири?

— Все. Поцелуй меня, попробуй меня.

— Это то, чего ты хочешь? — Рука на моем плече движется ниже, и я вздрагиваю, когда его большой палец касается моего соска через простыню. — Это все, чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как будто ты это серьезно, как будто ты хотел этого с тех пор, как я пришла в Коттлсайд и сказала, что хочу тебя ради секса.

Его глаза вспыхивают, и его рот на мне в следующую секунду.

Я ожидаю столкновения зубов, языков, и мои руки обвиваются вокруг его шеи, его волосы невероятно серебряные в лунном свете.

Но столкновения нет, будто битва уже была проиграна.

Его рот мягок на моем, нежен и дразнящий.

Это не заставляет меня чувствовать, что он меня ненавидит.

Это заставляет меня чувствовать себя драгоценной и любимой — будто он сдерживается.

Я не хочу, чтобы он что-то сдерживал.

Я хочу, чтобы между нами была правда, по крайней мере в этом.

Я скольжу рукой между его ног, находя его член, и он стонет, когда мои пальцы смыкаются вокруг его твердости.

— Кири, — стонет он.

— Это не то, о чем я просила. Я не просила нежности, — говорю я с хитрой улыбкой.

— Вот дерьмо, — говорит он, и в этот раз, когда он целует меня, это пожирает.

Мои пальцы ног подгибаются, и я выгибаю бедра, стремясь к облегчению того, что уже нарастает между моими ногами.

Наше дыхание рваное, когда наши рты расходятся, и он прижимается лбом к моему, сухожилия на его шее выделяются.

— Кири, — говорит он. — Ты…

— Думаю, мне пора обратно спать, — говорю я ему, ухмыляясь, как кошка, съевшая канарейку.

— Подожди, что? — Он моргает.

— Ты не думал, что просто поцелуешь меня, и я забуду, как ты был со мной жесток сегодня ночью? — Я грожу ему пальцем. — Хочешь от меня большего — придется обращаться со мной по-хорошему.

— Я буду обращаться с тобой как с богиней, — говорит он, и, к моему удивлению, он тоже улыбается.

Должно быть, он мылся.

Мы улыбаемся друг другу.

Он откатывается на свободную сторону кровати, стягивая рубашку. Чистую рубашку.