О мече и серебре (ЛП) - Белл Дженьюари - Страница 37

— Ты задумывалась, Кири, — моя Кири, — о том, что ты сделала это, потому что должна была? Что ты была той, кому этот напиток был предназначен?

Я опасно приближаюсь к тому, чтобы раскрыть слишком много. Правда прямо здесь, маячит перед ней, и все, что ей нужно сделать — протянуть руку и схватить ее.

Но если я и усвоил что-то о смертных за все свои годы, так это то, что они так часто слепы к тому, что у них прямо перед глазами — они не хотят этого видеть, не хотят нарушать свои хрупкие представления о том, какое место они занимают в этой жизни.

И в следующей.

— Почему я должна была быть предназначена для этого? Я ничего особенного. Просто одна из многих кровавых сирот Солы.

— Ты, к лучшему или к худшему, — медленно говорю я, отчаянно пытаясь помочь ей увидеть, зная, что не могу сказать прямо, — единственная, кто достаточно особенный, чтобы выпить из той чаши. Серебряный Язык, первый, благословленный такой силой за целую эпоху или больше. Ты — дистилляция магии и хаоса, воплощение всего, что Сола считает драгоценным.

— На хуй Солу, — говорит она, и я понимаю, что упустил свой шанс помочь ей понять.

Это убьет меня. Это медленно разрывает остатки моей души на части все дальше и дальше, и впервые на памяти я хочу чего-то другого, кроме возвращения моего прежнего «я».

Я хочу Кири.

Я хочу ее улыбки, ее ужасные шутки, ее озорные взгляды, и я хочу заслужить жар и желание, которыми она одарила меня в той маленькой, забытой богами деревне в предгорьях Хиирек.

К лучшему или к худшему, на свою погибель и на ее, я отдал бы остаток своего времени в Хеске, чтобы иметь Кири рядом навсегда.

— Вот почему ты должна была выпить из Чаши, — говорю я ей, качая головой, потому что ложь дается мне нелегко. Не сейчас, не с Кири у меня на коленях, уставшей, замерзшей и такой печальной, что у меня болит сердце. — Ты.

Я почти говорю ей тогда правду, которая уничтожит нас обоих так жестоко, что изменит ход истории.

Она должна была выпить из Чаши, потому что Кири, с ее хаотичным солнечным теплом, — единственная, кого я мог полюбить.

— С кобылой все будет в порядке, Кири, — кричит Кейдия. — Поднимайтесь сюда, вы двое.

— Мы развели огонь, — гремит Морроу. — Есть еда.

Я смотрю мимо пламенноволосой красавицы в своих руках на бочки вокруг нас.

— Морроу, завтра у тебя будет болеть голова, — кричу я в ответ.

— Что? Я не думаю, что тебе стоит ему угрожать, — устало говорит Кири, без особого огня.

— Я и не угрожаю. — Я не могу сдержать смешок. — Эти бочки? — Я стучу по одной, и точно, она не пуста. — Они чем-то полны. Судя по тому, где мы, на окраинах Часта, я предполагаю, это ром или виски. Скорее всего, это схрон контрабандиста.

Ее красивые губы складываются в круглое «О», и я едва сдерживаюсь, чтобы не прижать ее к себе.

— Тогда нам стоит отпраздновать, что мы живы, пока я еще могу, — говорит она, и хотя ее губы улыбаются, словно это шутка, улыбка не достигает глаз.

Хуже всего то, что я не могу с этим не согласиться.

Глава 29

КИРИ

Морроу снова поет. Кейдия тоже, а Лара танцует вокруг, хлопая в ладоши, пока в очаге потрескивает огонь. Морроу хватает ее за запястья, продолжая петь, и она заливисто смеется, когда он кружит ее.

Если не считать случайного подергивания ушей, лошади и Грибок демонстративно игнорируют нас, так же как мы демонстративно игнорируем тот факт, что мы живем с ними в одной комнате, пока худшая часть шторма не пройдет. Что касается Фила, он где-то мужественно переносит его в одиночку, и мысль об этом заставляет меня снова волноваться за огромного кота.

Лара придумывает нелепый куплет о пьяном солдате, заставляя Морроу тоже громко его спеть.

— Что сделаешь ты с солдатом пьяным, — гремит он, — когда свяжешь шнурки его сапогам?

Лара растворяется в хихиканье, едва стоя на ногах.

Я тоже смеюсь, но смех слишком быстро превращается в кашель, кашель, с которым я, кажется, не могу справиться, задыхаясь, слезы наворачиваются на глаза.

— Вот, — говорит Кейдия, вкладывая мне в руки чашку с дымящимся чаем.

— Я не заметила, что ты это делаешь. — Я осторожно нюхаю его.

— Ну, ты была довольно занята, наслаждаясь ядом, который нашла в подвале.

Я снова кашляю, и она вливает немного мне в рот, заставляя меня поперхнуться.

Приступ кашля немедленно прекращается, и я заставляю себя проглотить отвратительную смесь.

— Ей становится хуже, — говорит Кейдия Мечу.

— Она тебя слышит, — говорю я заплетающимся языком, раздраженная и слегка пьяная.

Но боги, я жива. Я жива, несмотря на слепящую метель, несмотря на проклятие, несмотря на манткора, и назло самой Соле, мать ее.

— Тебе стоит поспать, — говорит Кейдия с улыбкой. — Тебе нужен отдых.

— Я не могу спать, пока они так шумят… — я жестом указываю на Морроу и Лару, но они перестали шуметь.

Моя челюсть отвисает. Она целует его. О.

— Идем, — говорит Меч, в его глубоком голосе слышится нотка веселья. — Мы можем дать им немного уединения.

— Не говори, что снова тащишь меня в подвал, — говорю я. Меч постоянно спускается туда и поднимает бочки и другие вещи, найденные внизу. Как, черт возьми, он там видит, я, наверное, просто спишу на его наследие Фейри или верность Хракану, или, если это не сработает, возможно, он обманул каких-нибудь духов, чтобы они были его глазами и ушами в темноте.

— Там не так плохо, — говорит Меч, и когда его ямочка мелькает, я пожимаю плечом.

С этой ямочкой трудно спорить.

Я спускаюсь за ним по темным ступеням сама на этот раз, теплая и сонная от выпивки, от того, что в безопасности от шторма снаружи, и от… чего бы то ни было, что происходит между мной и этим огромным мужчиной, который, как я думала, меня ненавидит.

Когда я добираюсь до низа, Меч захлопывает дверь наверху, и я ахаю от удивления.

Он устроил здесь маленькую комнату.

— Я не заметила, как ты это сделал, — медленно говорю я, поворачиваясь и оглядываясь. Каменные стены подвала увешаны настенными светильниками, которых я раньше не замечала, но теперь они горят, огонь весело пляшет в их железных чашах. Тени гоняются друг за другом по маленькой подземной комнате, а земляной пол покрыт нашими спальными принадлежностями.

Я допиваю остатки обжигающего чая, хотя от этого глаза слезятся еще сильнее.

Он внимательно наблюдает за мной, его темные глаза сужены, он изучает каждое выражение, проходящее по моему лицу.

— Меч, — тихо говорю я, отрывая взгляд от лежанки, которую он устроил на полу… для нас.

Я сглатываю.

— Я подумал, ты сможешь лучше спать вдали от всех. Особенно от Лары и ее храпа, — говорит он хрипло, почесывая щетину на челюсти. — Кейдия сказала, тебе нужен отдых, и я не хочу, чтобы ты бродила снаружи сегодня в таких условиях.

— Меч, — снова говорю я, на этот раз ухмыляясь ему. Боги, он такой огромный, он занимает почти весь воздух в комнате. Я делаю шаг ближе, тыкая его в грудь. — Я бы почти сказала, что ты волнуешься за меня. Ты становишься мягким?

Мышца на его виске подергивается, и я держу палец на нем мгновение, прежде чем положить ладонь на то же место — поверх его сердца.

— Ты бы предпочла, чтобы относился к тебе холодно?

Мои глаза расширяются. Мы собираемся… он… путаница спутывает мои мысли.

Я действительно думала, что он ненавидит меня.

Ты — мое наказание, сказал он мне.

Но сейчас он смотрит на меня не так. Нет, я ошиблась. Это не ненависть — может, никогда и не было. Я придвигаюсь ближе к нему, наблюдая за ним так, так внимательно.

Я кусаю нижнюю губу, проводя ладонью по твердой плоскости его груди.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, его теплое, пахнущее ромом дыхание ласкает мой лоб.

— То, чего мы оба хотели уже какое-то время, — отвечаю я, вставая на цыпочки. Моя ладонь скользит вверх по его щеке, и он вздыхает, прижимаясь к ней таким нежным способом, которого я никогда от него не ожидала.