Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 96

Ночь. Безлюдный участок реки. Ледяная вода под бетонными пролетами.

Морозный сквозняк внутри моей грудной клетки свернулся в тугой и колючий ком. Я не стал задавать идиотских уточняющих вопросов о конечной точке.

Моментальный аналитический процесс в голове отсек любые сомнения и споры.

Я протянул руку к смартфону и пару раз бессмысленно ткнул в экран.

– Простите, навигатор опять сеть теряет, – произнес я, удерживая нейтральную частоту голоса. – Придется сделать крюк, проедем через центр. Выйдет чуть дольше, но зато маршрут верный, не заплутаем в переулках.

Я скосил глаза, ожидая реакции. Любой нормальный клиент немедленно поднял бы скандал, требуя ехать короткой дорогой и угрожая жалобой в поддержку. Мой пассажир даже не моргнул. Он продолжал сверлить взглядом дефлектор обдува на передней панели. Его безграничное равнодушие к потерянному времени и деньгам пугало гораздо сильнее, чем если бы он достал нож. Апатия – это последняя стадия перед прыжком за парапет.

«Киа» мягко вырулила на пустой проспект. Шины монотонно шуршали по прихваченному изморозью асфальту. Тишина в салоне становилась токсичной и густой, ее необходимо было срочно пробить. Не разговорами о вечном, не попытками выяснить причины отчаяния – это только подтолкнет в пропасть. Нужен был примитивный, заземляющий быт.

– Погода завтра, говорят, сильно поменяется, – бросил я в пустоту, внимательно отслеживая боковым зрением реакцию интерфейса. – Потеплеет до плюс двух. Снова вся дорога в кашу превратится, подвеску мыть устанешь. Снег‑то лучше, чище как‑то.

Ответа не последовало. Лицо мужчины оставалось каменной маской. Зато черная оболочка вокруг его ауры едва уловимо дрогнула. Крохотная, микроскопическая рябь. Человеческий голос, звучащий уверенно и буднично, ударил в стену вакуума.

Я перестроился в правый ряд, проезжая мимо закрытых витрин магазинов.

– Вы вообще рыбачите? – продолжил я гнуть свою линию, меняя тему на еще более приземленную. – Там на Оке, как раз, куда мы едем, места для клева шикарные. Местные рассказывали, подлещик сейчас на мотыля идет дуром, если знать, где правильную яму найти и прикормить. Главное – пораньше сесть.

Слова лились сами собой, хотя удочку я в последний раз держал разве что в детстве. Но рыбалка – это якорь. Это ассоциация с ранним утром, тишиной и ожиданием чего‑то простого и хорошего. С жизнью.

Мы проехали перекресток, и мужчина медленно, преодолевая видимое сопротивление собственного тела, повернул голову в мою сторону. В тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из серого мела.

– Какой из меня рыбак… – произнес он, словно глотая битое стекло. – У меня завтра суд.

– Суд? – переспросил я, не добавляя в тон ни сочувствия, ни удивления. Просто констатация факта.

Мужчина судорожно втянул носом воздух. Черный купол вокруг него снова пошел волнами, выпуская наружу крохотные искры тускло‑серого оттенка.

– Банкротство, – произнес он. Каждая буква давалась с боем. – Двадцать лет работы. Производство, люди, станки… И всё. Подчистую. Нету больше ничего.

Последнее предложение он вытолкнул из горла, словно огромный, давящий на ребра булыжник.

Я плавно нажал на тормоз. Справа по курсу, разгоняя ночной мрак агрессивным фиолетовым неоном, маячила вывеска «Шаверма № 1».

– Секунду, – бросил я, снимая машину с передачи и отстегивая ремень.

Я распахнул дверь, вынырнув в колючий мороз. Внутри киоска горел свет, за стеклом дремал продавец в фартуке. Я постучал костяшками по пластиковой раме, требуя внимания.

– Два кофе. Растворимых. Самых крепких и горячих, чтоб пластик плавился, – скомандовал я, бросая на металлический лоток смятую купюру.

Продавец засуетился, зашумел кипятильником. Через минуту я сжимал в руках два обжигающих ребристых стаканчика, от которых в холодный воздух поднимались густые клубы пара.

Я подошел к машине, но не стал садиться за руль. Обогнул капот, приблизился к пассажирской двери и дважды стукнул по заиндевевшему стеклу.

Стеклоподъемник с жужжанием пополз вниз. Мужчина поднял на меня свой потухший, лишенный всякого смысла взгляд.

Я протянул ему один стаканчик прямо через открытое окно. Запах дешевого сублимированного кофе моментально врезался в рецепторы, перебивая аромат прокисшего парфюма.

– Держите, – сказал я, глядя ему прямо в глаза с той убедительностью, которой когда‑то фиксировал многомиллионные сделки. – За мой счет. Пейте, пока не остыло. На набережную мы всегда успеем доехать, а вот согреться вам сейчас нужно обязательно.

Мужчина с невероятным усилием, словно преодолевая невидимую, вязкую преграду, протянул руку к открытому окну. Его пальцы сомкнулись вокруг ребристого пластика стаканчика, и я мгновенно заметил сильную, неконтролируемую дрожь. Кипяток плеснул через крохотное отверстие в пластиковой крышке, оставляя на коже темные, обжигающие капли, но пассажир даже не поморщился. Физическая боль явно отступала перед масштабом той катастрофы, которая разворачивалась в его сознании.

Я задержал взгляд на его руке. Она была крайне красноречива. Чистая, ухоженная кожа без малейших следов въевшегося мазута или грубых мозолей, аккуратно подстриженные ногти с ровной кутикулой. На безымянном пальце правой руки тускло поблескивало золотое обручальное кольцо. Передо мной сидел человек, который всю свою осознанную жизнь работал исключительно головой, подписывал контракты и руководил процессами. Интеллектуальный трудяга, чей привычный, уютный мир только что окончательно рухнул в бездну.

Такие люди ломаются особенно страшно. Они не привыкли к уличным дракам с судьбой, их система координат строится на графиках, договорах и предсказуемых рисках. Когда система дает критический сбой, у них не остается запасных инстинктов для выживания на самом дне.

Я обошел капот, открыл водительскую дверь и опустился на свое кресло, отсекая салон от колючего ночного мороза. Щелкнул кнопкой стеклоподъемника, закрывая окно. Гул печки тут же заполнил пространство, возвращая иллюзию нормальности. Поднес свой стакан к губам и сделал глоток. Кофе оказался редкостной дрянью – мерзкий, сублимированный порошок отдавал пережженным пластиком и пылью, но кипяток приятно ошпарил горло, запуская сердце в рабочий ритм.

– Банкротство – это всего лишь юридическая процедура, – произнес я спокойно, без капли сочувствия. – Арбитраж, финансовый управляющий, пара неприятных месяцев волокиты. Если грамотно инициировать процесс, ваше единственное жилье останется неприкосновенным. Найдете толкового юриста – избежите субсидиарной ответственности по долгам бизнеса, а правильное распределение конкурсной массы и алиментные соглашения помогут защитить часть доходов на время процедуры. Через год суд спишет безнадежные долги, и вы выйдете оттуда свободным человеком.

Я сделал еще один глоток, намеренно выдерживая тактическую паузу, позволяя произнесенным фактам осесть в его перегретом мозгу.

– А набережная с мостом в два часа ночи – это уже окончательный расчет. Глухой тупик. И вот тогда ваши двадцать лет пахоты действительно превратятся в пустой звук.

Мужчина дернулся всем телом, словно к его позвоночнику поднесли оголенный провод под напряжением. Стакан в его руках опасно накренился, горячая бурда снова плеснула на пальцы и дорогие брюки. Он резко повернул ко мне голову, и серая, безжизненная пелена в его ауре треснула.

На меня смотрел человек, которого жестоко, беспощадно вырвали из глубокого транса. В тусклом свете салонной лампочки его лицо исказилось от дикого, искреннего изумления. Он захватал ртом воздух, пытаясь подобрать слова, способные объяснить этот внезапный пролом в его тщательно оберегаемой тайне.

– Откуда вы… – его голос сорвался на сиплый, едва различимый шепот. Связки отказывались повиноваться, пересушенные стрессом и шоком от прямого попадания в цель.

Я спокойно поставил свой кофе в круглую нишу подстаканника у кулисы коробки передач. Никаких резких движений, никакой агрессии. Только железобетонная логика и холодный анализ ситуации.