Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 66

Набор тарелок из IKEA – тех самых, бирюзовых, из‑за которых она устроила скандал три года назад, когда Гена случайно расколол одну при мытье. Стопка старых кофт и джинсов, которые она не носила лет пять, но и выбросить не давала – «на дачу пойдет». Какой‑то мелочевки вроде подсохших кремов, заколок и старой зарядки от телефона, который давно сгнил на свалке.

Я вынес этот груз в коридор.

Андрей посторонился, вжимаясь в вешалку, словно боялся испачкать свою куртку о картон. Марина стояла, скрестив руки на груди, и ее ноздри раздувались, ловя запах пыли.

Я поставил коробки у порога.

Бум.

Глухой звук картона о линолеум прозвучал как финальный аккорд. Как печать нотариуса на документе.

– Забирай, – сказал я ровно. – С описью сверяться будем?

Марина фыркнула, но тут же присела на корточки. Ее пальцы, унизанные кольцами, хищно нырнули в верхнюю коробку, отодвигая тряпки. Она искала подвох. Искала, что я что‑то утаил, зажал или спрятал.

Она вытащила потертый фотоальбом в бархатной обложке.

Раскрыла наугад.

Я увидел краем глаза свадебное фото. Гена – худой, в нелепом блестящем костюме, улыбается так искренне, что смотреть больно. И она – еще без этих ужасных накачанных губ, без нарисованных бровей, в дешевом белом платье, но с живыми, сияющими глазами.

«Интерфейс» моргнул.

На долю секунды вокруг ее головы вспыхнуло бледно‑голубое свечение. Чистое и пронзительное, как осеннее небо. Тоска. Настоящая, человеческая тоска по времени, когда все было просто и честно. Она помнила. Где‑то там, под слоями силикона и цинизма, жила та девчонка, которая выходила замуж за простого парня.

Но вспышка погасла мгновенно. Ее затопило, сожрало вязкое, ярко‑оранжевое марево. Эго. Гордыня. Апельсиновый сок с привкусом желчи.

Она захлопнула альбом, словно прихлопнула комара. Встала, отряхивая руки.

– Это всё? – спросила она.

В ее голосе звучала обида. Искренняя, детская обида. Она ждала не этого. Она приехала за драмой. Ей нужны были крики, битье посуды, пьяные сопли Гены, его мольбы остаться или хотя бы проклятия. Ей нужно было подтверждение собственной значимости. Подтверждение того, что она – роковая женщина, разрушившая жизнь мужчины, и он до сих пор корчится в муках.

А получила она три коробки и таксиста с ледяными глазами.

– Это всё, – подтвердил я, глядя сквозь нее. – Вещи ты забрала. Квартиру при разводе отжала. Деньги, что были на книжке, выгребла. Забирать больше нечего, Марин. Актив под названием «Геннадий Петров» списан и утилизирован. Счастливо.

Я шагнул к двери и распахнул ее настежь. Жест был красноречивее любых слов. «Вон».

Марина дернула плечом, словно от пощечины. Мое спокойствие бесило ее куда сильнее, чем любой мат. Равнодушие – это зеркало, в котором нарцисс не видит своего отражения, и это для него страшнее смерти.

Андрей, поняв, что бури не будет, засуетился.

– Ну, это… бывай, – пробормотал он и подхватил сразу три коробки.

Вокруг его лысой головы мягко светилось бледно‑зеленое облачко. Облегчение. Мужик был счастлив, что не придется махать кулаками и доказывать свою альфа‑самцовость. Он сейчас напоминал не любовника‑завоевателя, а обычного грузчика, которому хочется побыстрее закончить заказ и свалить на перекур.

Он бочком протиснулся в дверь, стараясь не задеть косяки, и его шаги гулко застучали вниз по лестнице.

Марина задержалась на пороге. Она прижала к груди альбом и пакет с мелочевкой. Повернулась ко мне. Глаза ее сузились, губы скривились в злой ухмылке. Ей нужно было оставить последнее слово за собой. Хоть что‑то.

– Ты пожалеешь, Гена, – выплюнула она. – Ты приползешь. Ты всегда жалеешь. Ты же без меня ни на что не способен, пустое место.

Это не было угрозой. В «интерфейсе» не мелькнуло ни красного, ни черного. Это было заклинание. Аутотренинг. Она говорила это не мне, а себе, пытаясь убедить свой собственный страх в том, что она все сделала правильно, сменив «неудачника» на лысого коммерса с долгами.

Я смотрел на нее и с удивлением понимал, что внутри меня – вакуум.

Абсолютный ноль по Кельвину.

Ни злости. Ни боли. Ни жалости. Даже брезгливости не осталось. Марина для меня закончилась. Как заканчивается скучная глава в книге, которую ты пролистываешь по диагонали, чтобы добраться до сюжета. Она была просто набором пикселей, который больше не имел значения.

– Прощай, – сказал я тихо.

И закрыл дверь.

Не хлопнул. Хлопают дверями истерички и слабаки, которые хотят, чтобы их догнали. Я закрыл ее мягко. Доводчик моей воли сработал идеально.

Щелчок замка прозвучал мягко, почти интимно. Отсекая прошлое.

Я прислушался. Из подъезда донеслись голоса.

– … аккуратнее неси, идиот! Там стекло! – шипела Марина.

– Да нормально несу, че ты начинаешь… – бубнил в ответ Андрей.

Их шаги удалялись, голоса становились тише. Вместе с ними растворялся и уходил в небытие старый, забитый Гена Петров.

Я прислонился спиной к холодной стене и прикрыл глаза.

И тут меня накрыло.

Это были не мои воспоминания. Это взбунтовалась клеточная память чужого тела.

Руки Гены помнили, как дрожали, подписывая документы на развод в загсе. Как трясся подбородок, когда он увидел пустые полки. Как внутри все обрывалось, когда Марина с деловитым видом выносила из кухни кофемашину – единственную дорогую вещь, которую Гена купил после удачного клиента, его маленькую гордость.

Меня затрясло. Дыхание перехватило спазмом. Фантомная боль от потери, которую я не переживал, ударила под дых. Тело скулило, как брошенный пес.

– Отставить, – прорычал я в пустоту коридора.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Макс Викторов внутри меня включил аварийные протоколы.

– Она забрала кофемашину, – жестко сказал я самому себе, перемалывая чужие эмоции в труху. – Каспарян забрал у тебя империю, миллиарды и имя. Масштаб разный, суть одна. Тебя обокрали, вышвырнули и забыли. Но ты пережил потерю четырех миллиардов долларов. Ты, черт возьми, умер и воскрес! Неужели ты позволишь какой‑то бабе и ее кофеварке сломать тебя сейчас?

Дрожь начала отступать. Ледяной холод рассудка действовал лучше любого успокоительного.

Я отлепился от стены. Сделал глубокий вдох. Воздух в квартире, казалось, стал чище. Меньше душных духов, меньше страха.

Прошел на кухню.

Нажал кнопку чайника. Руки не дрожали. Я вытянул правую руку перед собой, растопырил пальцы. Камень. Ни единого лишнего движения.

Утренняя встряска, как ни парадоксально, пошла на пользу. После столкновения с реальным, осязаемым врагом в виде бывшей жены, потеря двенадцатого слова в криптокошельке уже не казалась концом света.

В жизни Гены Петрова катастроф хватало и без крипты. Он умел жить в руинах. А я умел на этих руинах строить небоскребы.

Чайник зашумел, набирая градус. Жизнь продолжалась. И она, черт возьми, становилась интересной.

Чай в кружке давно остыл, покрывшись той самой противной радужной пленкой, которую я так ненавидел в прошлой жизни и перестал замечать в этой.

Бабушка.

Она была единственной, кто не мог за себя постоять. Ахиллесова пята размером с бревенчатый дом в деревне Дубки. Она там одна. Среди снегов, с котом Маркизом и гипертонией. Без охраны, без спецсвязи. И если Каспарян или, того хуже, кто‑то из его «чистильщиков» решит утолить свою параною через неё… Они быстро выяснят, что кроме старой женщины в богом забытой глуши больше никого нет.

Память подкинула картинку недельной давности. Я приезжал в Дубки. Видел ее фигурку у поленницы, согнутую, в старом пуховике.

Почему я тогда не подошел?

Струсил.

Банально испугался посмотреть ей в глаза и не увидеть там узнавания. Испугался, что мое появление в теле чужого мужика ее убьет. Тогда я просто убедился, что труба дымит, а во дворе стоит машина соседки, значит, она не одна. И уехал.