Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 110

Я откинулся на спинку скрипучего табурета и посмотрел безопаснику прямо в глаза.

– А потом он добавил одну фразу. Сказал: «Если снимешь нал, а посылка до места не доедет…». И посмотрел на меня так, Иван, что я моментально осознал – с этим типом лучше не шутить. Отработает по полной программе. Ситуация у меня тогда была откровенно дерьмовой. В карманах пустота, кредиты душат, жена бросила, со здоровьем проблемы. Я решился и взял пакет.

Интерфейс на границе зрения мигнул оранжевым сполохом. Иван анализировал услышанное, сопоставляя мою байку с имеющимися у него фактами. Сходилось всё идеально.

– Дважды я карту обналичил, – я развел руками. – Повезло. На третий раз банкомат действительно выдал блокировку. Пластик я сразу порезал на мелкие куски и выкинул в разные урны. Потом, через какое‑то время, поехал на вокзал, нашел нужную ячейку под номером двести семнадцать и скинул внутрь бумажный пакет. Свою часть сделки закрыл от и до.

Я нервно хохотнул, изображая кривую улыбку простофили, сорвавшего случайный куш.

– И по правде говоря, как только в моих руках оказался чужой миллион, меня начало не по‑детски крыть. Натуральная паранойя в чистом виде. Мне на каждом перекрестке мерещилось, что за мной следят, что сейчас прижмут к обочине и вытрясут эти бабки. Оказалось, не казалось. Вы ведь меня как‑то вычислили. Отсюда и все эти шпионские фокусы с переодеваниями в переходах, кепками и масками на лицо. Струхнул я знатно, уж извините. Ну а на той квартире на Пречистенке, о которой вы вещали в самом начале нашей встречи, я отродясь не бывал. И понятия не имею, о чем вы мне вообще говорите.

В голове абсолютно некстати проскочила неуместная шутка из старого фильма: «Казань брал, Астрахань брал, Ревель брал… Шпака не брал». Я заставил себя сохранить серьезное выражение лица, не позволив уголкам губ дрогнуть в легкой усмешке.

Я замолчал, сглотнув накопившуюся вязкую слюну и чувствуя, как пульс в висках постепенно возвращается в приемлемый ритм. Ложь оказалась сконструирована безукоризненно, густо замешана на реальных перемещениях и намертво скреплена понятной человеческой жадностью. Ход перешел к моему ночному гостю.

Глава 3

Иван слушал мою безупречно сконструированную исповедь, не проронив ни единого звука. Его лицо оставалось неподвижной маской, высеченной из серого гранита. Для моего же внутреннего зрения эта внешняя невозмутимость не имела никакого значения. Я внимательно наблюдал за тем, как реагирует интерфейс, выхватывая малейшие колебания чужой биохимии.

Вокруг плеч безопасника закручивался сложный, пульсирующий узор. Холодная синева абсолютной уверенности начала давать микроскопические трещины. Сквозь них пробивались зеленоватые нити удивления, смешанные с мутным осадком подозрительности. Он определенно искал бреши в моем рассказе, пытался нащупать логические нестыковки, способные разрушить образ случайного дурака‑таксиста, вцепившегося в шальные деньги. Но моя история ложилась на его собственные оперативные данные с хирургической точностью. Я физически ощущал на языке солоноватый привкус его напряженного мыслительного процесса. Он сопоставлял временные метки транзакций, биллинги и маршруты моей «Шкоды». Пазл сходился.

Мужчина медленно, словно нехотя, стянул цветные распечатки с протертой кухонной клеенки. Его пальцы двигались плавно, собирая листы обратно в ровную стопку. Он убрал фотографии в прозрачный пластиковый файл и спрятал обратно во внутренний карман куртки. Шуршание бумаги в тишине хрущевки прозвучало оглушительно громко.

– Геннадий Дмитриевич… – Иван чуть склонил голову набок, сцепив пальцы в замок перед собой. Его баритон зазвучал на полтона мягче, потеряв первоначальный металлический лязг. – Знаете, я вам верю. Частично. Вы – умный человек. Слишком умный для обычного провинциального водилы, которого вдруг бес попутал.

Он сделал микроскопическую паузу, позволив своим словам впитаться в спертый воздух кухни. Интерфейс мигнул ровным и спокойным свечением. Он действительно мне поверил. Мой рассказ прочно угнездился в его картине мира, пусть и оставил шлейф профессионального недоверия к деталям.

– Мне нужно понять одну простую вещь, – продолжил безопасник, буравя меня колючим взглядом. – Вы являетесь реальной угрозой или просто досадной случайностью. И от вашего ответа сейчас зависит то, как именно сложится наше дальнейшее общение.

Я не стал торопиться что‑то говорить. Опустил глаза на свою кружку с давно остывшим чаем. Дешевый фаянс остудил подушечки пальцев. Я медленно поднес кружку к губам и сделал глоток. Терпкая, перестоявшая заварка неприятно вязала язык, отдавая привкус бумажного пакетика. Эти несколько секунд тишины были необходимы мне как воздух. Я докручивал в голове нужные интонации, отмеряя градус наглости и покорности.

Опустив кружку на стол, я посмотрел гостю прямо в переносицу. Мозг Макса Викторова загрузил в связки Гены Петрова идеальную формулировку.

– Что бы вы там не думали, я – случайность, которая очень хочет этой случайностью и остаться, – мой голос прозвучал глухо и твердо, без истеричных ноток или попыток заискивать. – Мне абсолютно не нужны проблемы ни с вами, ни с вашим клиентом, кем бы он ни был. Миллион я уже потратил. Раздал старые долги, закрыл кредиты, пустил на жизнь, чуть поправил здоровье. Вернуть эту сумму я физически не смогу, даже если буду вкалывать двадцать пять часов в сутки и восемь дней в неделю.

Я чуть подался вперед, опираясь предплечьями о край стола.

– Если ваш клиент желает заявить на меня в полицию – пусть заявляет. Я приму эти последствия, спрячусь за адвоката и расскажу следователю ровно ту же самую историю про странного пассажира с пакетом. Если он хочет забыть об этом инциденте – я забуду о нем самым первым. Третьего варианта у нас с вами нет, Иван.

Кухня погрузилась в звенящий вакуум. Гудение старого холодильника казалось ревом турбины на взлетной полосе. Начался тот самый невидимый поединок воли, который решает исход любых переговоров лучше многочасовых препирательств. Иван смотрел на меня, не отрываясь. Десять секунд. Двенадцать, пятнадцать.

Я удерживал его взгляд, физически приказав себе не моргать. Глаза слегка резало от напряжения, но я не позволял лицевым мышцам дрогнуть. В такие моменты малейший отвод зрачка в сторону воспринимается как признание слабости, как трещина в фундаменте лжи. Мой пульс мерно отстукивал ритм в височных венах. В интерфейсе напротив меня клубилась серая дымка аналитики, которая постепенно растворялась, уступая место спокойной и ровной синеве. Он принимал мои правила игры. Моя наглость, помноженная на логику тупиковой ситуации, сработала превосходно.

Иван разорвал зрительный контакт первым. Он медленно моргнул и вновь потянулся к внутреннему карману куртки.

– Еще один вопрос, – произнес он, извлекая на свет очередной бумажный лист. Третий за эту ночь. Он положил его на стол лицевой стороной вверх, но не стал придвигать ко мне. – Вы знали Максима Викторова лично?

Вопрос ударил метко, как пуля снайпера, но я был к нему готов. На листе виднелась глянцевая фотография из какой‑то финансовой статьи. Мое собственное лицо из прошлой жизни. Идеальная стрижка из дорогущего барбершопа, надменный взгляд, холодная линия губ. Я смотрел на самого себя, чувствуя легкий укол фантомной боли.

– Нет, – ответил я без малейшей запинки, моментально выстраивая логическую броню. Мой голос звучал с оттенком усталого безразличия. – Откуда мне его знать? Я вообще узнал это имя только из новостей.

Я слегка поморщился, изображая легкую степень брезгливости.

– После того, как банкомат выплюнул сообщение о блокировке, я приехал домой и вбил имя которое было на пластике в поисковик. Погуглил. Оказалось, что это какой‑то московский миллиардер. Причем утонувший на Мальдивах буквально за несколько дней до того, как его карта оказалась у меня в руках. Мне, если честно, сразу стало не по себе. Деньги натурального мертвеца в кармане – это откровенно плохая карма.