Нерушимые узы (ЛП) - Бри Джей - Страница 11

Норт бросает взгляд на Атласа и толкает дверь, жестом приглашая его выйти.

Я жду, что сейчас начнётся спор, — но проходит целая напряжённая минута молчания, прежде чем Атлас всё‑таки наклоняется и целует меня. Без лишних слов он уходит. Норт бросает на меня взгляд — полный огненного обещания и собственничества — и тоже уходит.

Нокс стягивает куртку, и тени отступают от его тела: Мефис и Процел формируются у его ног. Он садится в небольшое мягкое кресло в углу и устраивается там молча — спокойный и уверенный в себе, как всегда, в этот момент и перед тем, что вот‑вот произойдёт. Но чем дольше я на него смотрю, тем сильнее колотится моё сердце в груди.

Он здесь, чтобы защитить меня.

Так же, как Грифон, когда мы связались, — тогда Нокс не желал находиться со мной в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы заниматься со мной сексом. Он здесь, чтобы убедиться: этот бог‑союз действительно доставит мне удовольствие и отнесётся ко мне с тем же уважением, с каким отнеслись бы они все.

Он будет наблюдать за всем этим.

Мой взгляд снова падает на Гейба — проверяю, точно ли он спит. Беспокоиться не о чем: он крепко спит. Моя единственная реальная тревога насчёт того, что он проснётся, связана с тем, что он всегда был самым осторожным из моих Привязанных в вопросах секса — тем, кто проводит черту там, где мои Узы берут контроль.

Я не лгала, когда говорила, что у меня нет сил с ними спорить. Я вздыхаю и расправляю плечи, уверенная, что здесь ничего не пойдёт не так. В тот момент, когда я снова поднимаю взгляд на Прорицателя, он подходит ко мне.

Он больше не ждёт.

И это хорошо — я тоже больше не сопротивляюсь.

Одной рукой обхватив моё бедро, Узы бога поднимает меня и прижимает к своей груди другой рукой, его губы впиваются в мои в жадном, кусачем поцелуе. Между человеком и Узами есть явное различие: их движения — лишь отголоски друг друга. Я отчаянно хочу понять, насколько глубоки эти различия.

Будет ли он заниматься сексом иначе?

Будет ли он ласкать меня так же, как это делает Грифон, — словно изголодавшийся человек, которому нужен мой вкус, чтобы выжить?

— Да, на всё это. Я дам тебе всё, что ты хочешь и в чём нуждаешься, Привязанная, — шепчет он мне на ухо, едва громче, чем стук моего сердца в груди, пока ведёт нас к другой стороне моей чудовищно огромной кровати.

Дрожь пробегает по моей спине от ощущения его дыхания на моей шее. Это простое соблазнение — не уверена, что он даже осознаёт, что делает, — но оно всё равно заставляет меня извиваться в его руках. Я хочу почувствовать это дыхание ниже: на груди и сосках, на животе, между бёдер. Чёрт, я хочу почувствовать его на каждом дюйме моей кожи, пока он исследует и присваивает эту версию меня.

Я хочу быть его любимым сосудом.

Я хочу, чтобы он любил меня так же, как любит мои Узы. Хочу, чтобы он жаждал нас обеих, чтобы так же жадно стремился к моему вниманию, как к божеству внутри меня.

Я хочу всего.

Узы Бога осторожно укладывает меня на кровать и резко стягивает с меня одежду, пока я не остаюсь перед ним обнажённой. Его взгляд скользит по мне, словно он запечатлевает в памяти каждую веснушку и ямочку. Я не чувствую стеснения. Я вытягиваюсь и слегка выгибаю спину, улыбаясь тому, как его взгляд прилипает к округлостям моей груди, когда я двигаюсь.

Он раздевается в порыве рвущихся тканей и отлетающих пуговиц — будто сама мысль о том, чтобы расстегнуть молнию и аккуратно раздеться, оскорбительна для нас обоих и для нашей Связи.

Ничего такого я не видела впервые — касалась, пробовала на вкус, поклонялась по‑своему сотни раз, — но всё равно это завораживающее зрелище.

Грифон всегда был слишком совершенен, чтобы описать словами.

Прорицатель наклоняется, чтобы снова поцеловать меня: одной рукой он опирается на кровать, а другой снова обхватывает моё горло — почти так, будто боится, что я попытаюсь от него убежать.

Я бы не смогла, даже если бы попыталась.

Он переносит вес на колени, и его пальцы проникают в меня, пока он кусает мою губу — нетерпеливо и жадно, желая заполнить меня, присвоить меня, завладеть моим удовольствием и дарить его мне в своё удовольствие. Я стону, и он отстраняется, прокладывая дорожку из укусов и посасываний вниз по моей шее к груди — издавая собственные звуки удовольствия от мягкости моей кожи.

Из угла доносится шорох, и я вспоминаю, что мы не одни: мои глаза распахиваются, и я вижу своего Привязанного в затемнённой комнате.

Взгляд Нокса пылает в ответ из угла, и я поворачиваю к нему лицо, приоткрывая губы в тихом стоне, когда пальцы Узы бога сжимаются на моём горле. Он наблюдает за всем, его глаза тёмные, он впитывает каждую деталь. Я разложена здесь напоказ для его удовольствия… но я хочу большего. Я хочу их обоих. Чёрт, я хочу их и их Узы, и свои. Я хочу всего.

Пальцы бога‑связи сжимаются ещё сильнее, сгибаются — и я задыхаюсь, а моя плоть сжимается вокруг его пальцев, пока он двигает ими внутри меня, задевая то место, от которого хочется кричать.

У меня даже нет времени пожелать большего, прежде чем его пальцы выходят из меня, мои ноги раздвинуты его бёдрами, и он вводит в меня толстую длину своего члена. Он опирается на руку, сжимающую моё горло, его пальцы сгибаются в такт движениям бёдер, пока я не превращаюсь в дрожащую массу.

Каждый дюйм его тела повелевает мной, владеет мной, использует меня для своего удовольствия — и в то же время дарит мне ещё больше этого опьяняющего наслаждения.

Мне нужно больше.

— Не сосуд.

Это голос Грифона, но слова не его. Я бы поспорила с ним, если бы могла говорить, — но я всё ещё борюсь за воздух самым лучшим образом, задыхаясь в собственном блаженстве, пока он наконец чуть ослабляет хватку и поток кислорода накрывает меня. Единственное слово, которым можно описать это чувство, — эйфория, экстаз. Я кончаю так сильно, что перед глазами белеет, а соки стекают по моим ногам.

— Я здесь ради неё, а не для того, чтобы выполнять твои приказы. Если она хочет меня, тебе придётся с этим смириться. Она здесь главная, а не ты, — протяжно говорит Нокс, и это заманчивое предложение.

Заманчиво думать, что я здесь главная.

Но это никогда не было нашей динамикой, никогда не определяло то, как мы подходим друг другу. Он всегда был главным, тот, кто подталкивал меня и отстранялся, постоянно отстранялся. В падении с высочайших вершин, куда вознёс меня оргазм, я чувствую, как слёзы подступают к уголкам глаз.

Узы Бога видят всё.

Не только слёзы. Он ясно видит всё, что творится у меня в голове. Я могла бы быть открытой книгой, написанной специально для него: каждая мысль, чувство и даже малейшее желание — всё открыто для него.

И он многое делает с этой информацией.

В тот момент, когда мои ноги перестают дрожать, он отстраняется от меня, игнорируя стон, сорвавшийся с моих губ. Он хватает меня за лодыжки и подтаскивает к краю кровати, опускается на колени и раздвигает мои ноги так, что моя промежность оказывается полностью открыта под его пристальным взглядом. Не возникает сомнений, нравится ли ему то, что он видит: его глаза впитывают меня, словно для него я — последний стакан воды в пустыне.

Отчаянно и жадно.

Его губы пожирают меня, руки обхватывают мои бёдра, притягивая меня ближе — всё ближе, но никогда недостаточно близко, чтобы утолить его голод. Он снова и снова доводит меня до края с той же целеустремлённостью, что свойственна и его сосуду, моему Графону, — и грудь сжимается от его отсутствия.

Я хочу Узы бога, но мне нужен мой Привязанный.

Как только я думаю об этом, Узы бога меняет тактику: вместо того чтобы держать меня на грани, он снова и снова толкает меня за край, пока я не перестаю связно мыслить. Каждая моя мысль используется против меня самым мучительным образом. Узы Бога видит каждую частицу моего удовольствия, манипулирует им, растягивает его — пока я не начинаю рыдать в оргазме, моя голова бьётся о подушки, пока я окончательно не превращаюсь в развалину.