Речной Князь. Книга 3 (СИ) - "Afael" - Страница 44

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял — мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже выйдет.

Сколько прошли Радим не знал. Ночь слиплась в один бесконечный скрип дерева и плеск чёрной воды. Кормчий на надстройке стоял как изваяние, только изредка бросал вниз короткие команды:

— Левый, суши. Ворот крутит… Прошли. Ровно бери.

Наконец, позади, из темноты, где шла следом «Навь», донёсся хриплый голос Щукаря:

— Ярик! Я сейчас расшибусь к лешему! Твоя посудина воду мутит, меня по всей реке таскает!

— Ближе встань, дед! — донеслось сверху.

— Сам встань! Кругом лбов немерено, а Щукарь на два корабля горбатится!

— Дед, не скули, — сквозь зубы рыкнул Гнус со своей банки. — Весь лещ со смеху передохнет.

— Я тебе сейчас веслом по хребту дам, сопля, — огрызнулся Щукарь, но голос сбавил, забурчав что-то неразборчивое себе под нос.

Сила навалился на валёк, с шумом выдохнул и сказал Радиму:

— Они всегда… так лаются?

— Не знаю, — процедил Радим, стискивая зубы на новом гребке. — Греби.

Снова повисла рабочая тишина.

Радим просто слушал. Вода под широким днищем корабля не плескалась даже, а чавкала. Позади натужно скрипел канат трофейного струга. Слышно было, как сопят мужики и кряхтит на соседней банке товарищ, ворочая веслом. Этот монотонный шум Радиму почему-то нравился. В нём не было свиста плети и чужой гортанной брани. Просто тяжелая работа.

Хорошо.

Руки и спина уже одеревенели, когда зазвучал голос Кормчего.

— Атаман. Поднимайся.

Послышались тяжелые шаги по палубе — Бурилом подошёл к надстройке.

— Видишь чего? Темень же, хоть глаз коли.

— Развилка справа. Шагов через сто. Поворот в наш рукав.

Бурилом помолчал. Радим слышал, как он скребёт пятернёй бороду.

— Не путаешь, Ярик? Ночью с воды любой яр за протоку сойдёт.

— Широкое русло, Бурилом. Вода другая пошла. Наша своротка, точно говорю.

— Ну веди. Если на мель тушу посадишь — всем скопом толкать будем.

— Не посажу.

Ярик чуть повысил голос:

— Правый, в пол-весла! Левый, навались! Ломай ход!

Огромный корабль натужно скрипнул, сопротивляясь струе, и начал медленно заваливаться вправо. Сзади тут же взвыл Щукарь:

— Куда крутишь, окаянный⁈

— По следу иди, дед! Не отставай!

Корабль втянулся в новое русло. Течение вдруг ослабло, отпустило днище, и грести стало вполовину легче. Сила шумно втянул воздух носом и поморщился:

— Гнилью потянуло. Болото тут, что ли?

Радим тоже почуял. Вместо свежего запаха большой реки откуда-то сбоку потянуло стоялой водой.

— Куда он нас прёт? — пробормотал Сила. — Места-то гиблые…

— Заткнись и тяни, — сухо бросил Клещ, сидевший через проход.

— Так ни черта ж не видно.

— Потому и идём. Дальше Прорва. Сюда княжьи псы не сунутся. Кормчий знает куда вести.

Шли долго. Радим грёб уже на одном упрямстве, просто падая телом на весло и откидываясь назад. Под тряпкой на ноге снова закровоточило.

Бурилом снова подошёл к корме.

— Ярик. Люди кончаются. Долго ещё?

— Тут она, Атаман.

— Где «тут»? Камыш один вокруг.

— Справа старица. Стена камыша, а за ней заводь глубокая.

— Правый борт, суши! — тут же рявкнул Бурилом. — Левый, табань мягко!

Корабль клюнул носом. Борта с сухим, громким треском впоролись в густые заросли. Тростник здесь стоял плотной стеной, в два человеческих роста. Сухие, жёсткие стебли безжалостно хлестали по бортам, царапали дерево, с громким шелестом сыпались трухой на головы гребцам.

Радим непроизвольно втянул голову в плечи — казалось, они лезут в саму пасть огромному речному чудовищу. Тьма вокруг стала почти осязаемой. В ней шуршали встревоженные птицы, с плеском уходили в глубину какая-то живность. Учан полз сквозь стену медленно, как неповоротливый слепой жук. Одно спасало: Кормчий гнал тушу уверенно, ни разу не запнувшись, и его спокойствие на руле передавалось ватаге.

— Ослеп⁈ — заорал сзади Щукарь под треск веток. — Я сейчас лодью о коряги рассажу!

— Я тебе колею промял, дед! — крикнул Кормчий. — По ней иди, не умничай!

Камыш внезапно расступился. Баржа выскользнула в абсолютно черную заводь. Ветра здесь не было вообще, вода стояла гладкая, а над головой сомкнулись ветви старых ив, закрывая даже небо.

— Кошку на дно, — выдохнул Ярик.

Лыко скинул с носа кошку. Булькнуло. Канат натянулся, и корабль замер.

— Суши вёсла, братцы, — сказал Бурилом в наступившей звенящей тишине. — Пришли. До света спим.

Радим отпустил валёк. Руки дрожали мелкой дрожью, пальцы не разгибались. Он просто сидел, свесив голову на грудь. В ушах звенело от усталости. Где-то в лесу ухнул филин. Кто-то на палубе со стоном вытянулся прямо на досках.

Сила рядом пошевелился, повернул к Радиму потное лицо.

— Страшный он пацан, — едва слышно прохрипел Сила, кивнув в сторону кормы. — Жутко с ним.

Радим стёр пот со лба.

— Жутко, — согласился он. — Зато не в цепях.

С надстройки послышались шаги. Кормчий спускался вниз. Он шёл между банок, чуть приволакивая левую ногу — его тоже выпотрошило этой рекой.

Поравнявшись с Радимом, Ярик остановился. В темноте блеснули его глаза.

— Живые? — спросил Кормчий. Голос его был сухой и какой-то безжизненный.

— Живые, Кормчий, — хрипнул Радим. Он даже не заметил, как назвал его так.

Ярик коротко кивнул.

— Вот и славно. Спите. Завтра работы много.

Он пошёл дальше в темноту палубы, а Радим закрыл глаза, подложил под голову кулак и провалился в сон быстрее, чем Кормчий дошёл до надстройки.

Глава 23

Ветер рвёт тугой парус, мачта стоном стонет,

Кто реке себя отдал — в луже не потонет.

Эх, гуляй, речная рвань, весело и страшно,

Пей до дна за наш разбой, да за день вчерашний!

Я проснулся лежа на корме торговца, на чьём-то расстеленном плаще. Голова раскалывалась. Над водой стелился густой утренний туман. Небо над головой висело серое и низкое. Из-за тумана всё вокруг казалось ненастоящим. Борта корабля мачта, ивы на берегу растворялись в белой мути, будто мир ещё не решил, существовать ему сегодня или нет.

Тело не слушалось. Руки ощущались тяжелыми, спина деревянной, а в висках стучало так, будто кто-то изнутри бил молотком. Это была расплата за ночь на потеси, когда я тянул Дар до последнего, щупая реку во тьме. Дар высасывает силы, и наутро приходит счёт, и счёт этот был всегда больше, чем ожидаешь.

Я сел, и голову сдавило так, что перед глазами поплыло. Посидел, держась за борт, переждал. Снизу, с палубы, доносились голоса, возня и плеск воды. Мужики уже работали — рубили ветки на берегу, таскали воду, разводили костёр в яме на берегу, чтобы дым не поднимался слишком высоко.

Уже пахло дымом и жареным мясом, и от этого запаха голова болела ещё сильнее, потому что желудок требовал еды, а голова требовала покоя, и договориться между собой они не могли.

По палубе прошёл Щукарь, ворча себе под нос. Он уже осматривал басурманский корабль, простукивал обшивку и был страшно недоволен, как всегда, когда имел дело с чужим кораблём.

— Построили, называется, — бормотал он, ковыряя ногтем шов между досками. — Конопатка гнилая, швы расползаются, доски рассохлись. Бусурмане строить не умеют, одно слово — южане. Вот на «Нави» попробуй найди такой шов, попробуй…

— Дед, хорош бурчать, — сказал Лыко, проходя мимо с охапкой камыша. — Посудина плавает и ладно.

— Плавает она! Она не плавает, она еле держится! Там на носу доска треснула, я вчера ещё заметил! Кто чинить будет? Щукарь будет! Как всегда, Щукарь!

— Так и почини, дед, руки-то золотые.