Сладкие ягоды не для тебя - Климова Юлия - Страница 4

Жизнь Вари нельзя было назвать легкой, но она никогда не жаловалась, искренне радуясь каждому дню. Деревенские мальчишки называли ее заморышем, лягушатиной, сколоткой, безобразиной, кочерыжкой обгрызенной… А она расправляла плечи, нарочно вздергивала нос и шла дальше, будто и не обжигали душу летящие в спину слова.

«Это вы еще не ведаете, кто моя мать, а то глаза бы выпучили и лопнули от удивления», – иногда думала Варя, сжимая губы. И эти мысли – торжество тайны – словно возвышали ее над недоброй, задиристой и нахальной ребятней.

Но от тумаков бывало и больно, и обидно. Мальчишки же смелые, когда налетают стайкой – каждый в такой момент мнит себя силачом и победителем. Отбиться можно, да некому потом приласкать, утешить и подуть на липкие и ноющие ссадины. Вернее, Варя сама и дула.

Она не могла похвастаться смелостью или ловкостью, зато стойкости было хоть отбавляй. Точно давным-давно в груди пробился особенный гибкий росток, и вот сложишься пополам от отчаяния, а он – раз! – и выпрямит тебя. То кажется, что легче от этого, а то и тяжелее. Забиться в уголок и утонуть в жалости к себе вроде и хочется, да не получается.

В Грушовке их семейство появилось два года назад, а следом и сплетни прилетели. Но про мать Вари никто правды не ведал, потому что есть тайны, которые не поддаются ветру, а если их и произносят, то лишь на ухо тому, кто смолчит.

– Болтай меньше, думай больше, – говаривала бабушка, туго заплетая в косу темно-русые волосы Вари. Ее голос был привычно важный и хриплый. – Родилась ты от большой любви – и это главное, а люди пусть языками чешут, коли нравится им. И обиду на отца не держи. Горькую он пьет оттого, что горько ему.

Отец Вари был знатный кузнец. Кудрявый, широкоплечий, крепкий и искусный в своем деле. Но в родной деревне он не жил, а мучился, и виной тому были точившие сердце воспоминания. И когда однажды в недалекой Грушовке потребовался кузнец, он решительно велел укладывать вещи и засобирался сам.

– Степан, да кому мы надобны на чужой земле?! – возмущалась бабушка, не желая расставаться ни с домом, ни с животиной. И здоровье у нее было такое, что со стула без оханья не встанешь и спину сразу-то не разогнешь.

– А мы и здесь никому не надобны, – резко отвечал Степан, хмуро сдвигая брови. – Если хочешь, оставайся, а мы с Варькой уедем. Я уже с Прохором уговорился, отвезет на телеге.

Вспоминая те дни, Варя почти всегда прижимала ладонь к груди. Многое бы она отдала, чтобы вновь услышать родные голоса, ощутить знакомые запахи и даже послушать брань. Пусть бранятся, лишь бы по земле ходили и живы были. Но нет…

Историю любви своего отца Варя знала из рассказов бабушки. Года три назад та усадила ее на табурет возле окна и наконец-то ответила почти на все вопросы, что частенько кололи под ребрами и иногда не давали уснуть.

– Той осенью возле реки цыганский табор встал. Яркие, красивые девки у них были. И каждая певунья да танцовщица. Браслеты по рукам скользят, звякают, манят. Юбки пестрят, туда-сюда крутятся… И захочешь глаза отвести, а не сможешь. Твой отец Лалу в лесу повстречал. Она шла по сваленной грозой березе, раскинув руки в стороны и глядя не под ноги, а на небо. Другая бы не устояла, свалилась при таком слепом шаге, но у этой цыганки все было с избытком: и чутье, и кровь горячая, и с землей родство, и с воздухом. И красивая она. Ох, красивая… Но не девка уже. Мужняя жена. А муж ее ссыльный за конокрадство… Два годочка ждать его оставалось.

Так Варя узнала, кто ее мать. Цыганка. От изумления перехватило дыхание и сначала бросило в жар, а затем в холод. Она даже прикоснулась кончиками пальцев к щеке, будто хотела нащупать схожесть с этим загадочным и кочевым народом. Но что там нащупывать, если меньше всего Варя походила на цыганку, и никто и никогда не заподозрил бы в ней огонь неспокойной крови.

Табор, перезимовав у зажиточного крестьянина Апраксина и щедро заплатив за постой, тронулся в путь в конце марта, а Лала, скрывая беременность, вместе с матерью подалась в Грушовку, где поселилась в доме знахарки Федосьи. После родов они собирались нагнать табор, что трудностей не составило бы. Путь был известен – самые жаркие месяцы в году они всегда проводили возле бескрайних полей и зеркальных озер графских владений Черняевых. Там и подзаработать можно было и нагуляться вволю. Граф цыган всегда жаловал и если кутил, что случалось часто, то непременно требовал песен и плясок.

Мать Лалы ради дочери сказалась больной, и никто не заподозрил обмана. Она стонала, хваталась то за живот, то за голову и твердила, что помрет на ухабистых дорогах и что путь ей нынче один – к любой знахарке, которая непременно разберется, что за хворь приключилась. Федосье сказали правду. А она, повидав всякого, без лишних расспросов предложила и крышу, и стол.

– …не могла Лала открыто ребенка родить. Цыганский закон суров, и братья мужа не стерпели бы такого позора. Да и муж вернется – пощады не жди, – объясняла бабушка Варе, тяжело вздыхая. – Как же отец любил твою мать… как любил… И сейчас любит, душа-то покоя не знает. А только Лала сильная, такие слез не роняют, не скулят и не жалуются. Такие решают и делают. Метался Степан, уговаривал, сулил многое, жизнь их ладную придумывал… Все напрасно, – бабушка махнула рукой. – Я в глаза Лале заглядывала… Ох, и нелегко ей было отказываться, но цыганке не сбежать, не утаиться, ее всегда найти можно, коли цель такая имеется. А в страхе жить Лала не желала, и судьба кочевая разве отпустит? Ослабит хватку? Нет. Дороги звать будут.

– Но как же я здесь очутилась-то? – спрашивала Варя, торопясь ухватить подробности.

– Родила Лала и вместе с матерью привезла тебя ночью к нам. Отдала и сказала: «Посмотрите на нее. Ваша кровь победила. Никто в этой девочке цыганку не угадает, и это хорошо, потому что жить ей среди вас, а не среди нас. Дайте ей сами имя, так будет правильно». А Степан стоял в углу избы, смотрел на Лалу и не шевелился даже. Знал, что уж больше не свидятся.

С одной стороны, Варе очень хотелось узнать, была ли Лала расстроена, когда отдавала ее? Обернулась ли, уходя? А с другой… Эта женщина была далекой, чужой и иногда казалась даже не существующей, и трудно было представить, чтобы цыганка Лала помнила дочь и скучала.

Когда отец засобирался в Грушовку, Варя тайно радовалась и молилась, чтобы бабушка приняла переезд. Душа рвалась в ту деревню – место рождения и оттого притягательной силы. Там наверняка и трава зеленее, и дорога шире, и цветы душистей, и березовый сок по весне слаще. Однако Грушовка оказалась обыкновенной и не имела никаких особенных красивостей. Грибов и ягод в лесу было больше и до реки Остьюшки близко – вот, пожалуй, и вся радость новая.

Вместе с кузней им достался небольшой старенький дом, в котором они с бабушкой наводили порядок восемь дней. Предыдущий кузнец помер, и было ясно, что его одинокая жизнь совершенно не способствовала чистоте и уютному укладу. Повесив под конец уборки свои занавески и постелив скатерть, вышитую собственноручно лет пять назад, бабушка наконец-то перестала витиевато негодовать, качать головой и креститься.

– Может, Степан счастье здесь обретет, кто знает… кто знает… – задумчиво произнесла она, надеясь на лучшее.

А после приехал управляющий помещика Николая Петровича Малыгина и привез гостинцы в честь новоселья: мешок муки, горшок с медом и большую щуку, пойманную по утру. Труд кузнеца всегда был в почете, и Варе нравилось, что отец выбрал именно эту стезю.

Девчонки в Грушовке оказались насмешливыми и высокомерными, словно их туча вредных мух покусала, а мальчишки – хитрые, едкие, задиристые.

– Пакостники и есть, – добавляя еще и крепкое словцо, говаривала бабушка.

Не получалось у Вари найти себе подружку, и некому было ее защитить, если совершалась несправедливость. Отец стал угрюмее, начал пить еще больше и почти каждый вечер уходил в сторону реки.

А однажды Варя случайно подслушала разговор, который заставил поволноваться так, что аж руки затряслись. Но позже, когда сначала умерла бабушка, а затем ночью утонул отец, и отчаяние терзало и тело и душу, разливаясь кипяточной болью в груди, именно этот разговор дал силы и заставил держать спину ровно.