Министр товарища Сталина 2 (СИ) - Коруд Ал - Страница 46

— Не донкихотствуй, пожалуйста, Аркаша.

Они лежали рядом под одеялом, грея друг друга. Печка давно погасла, хилые окна плохо держали тепло. Придётся искать замазку и бумагу и обязательно заняться ими в воскресенье. Иначе в морозы совсем замерзнут.

— А что такое?

— Знаешь, в войну выжило много злых людей. Пока самые добрые погибали на фронте.

Аркадий ответил не сразу.

— Вот и ты рассуждаешь, как…

— Твоя банда?

— Мы не банда.

— Только мне не говори. Я знаю вас больше. Со стороны — чистые головорезы.

Снова в её голосе усталая горечь.

— Будешь чураться моих друзей? У меня больше никаких не осталось. Сгинули, как будто и не было.

— Прости, — Аркадия чмокнули в щёчку, — не буду. Они хорошие. Просто…

— Опалённые. Мы все — опалённые дети войны.

— Тебе бы в писатели идти.

Голиков присел, затем накинул на себя тужурку и двинулся к окну. Там зажёг спичку и прикурил папиросу.

— Ты говоришь, как наш комсомольский секретарь. Я недавно помогал ей со стенгазетой.

— Она… хорошенькая?

— Ну, вроде да. Такая русая коса, и на щеках ямочки.

— Прямо лучше меня? — Алла кокетливо сдвинула одеяло, показав тяжелую грудь и округлое бедро.

— Э… так нечестно! Я же не видел её без одежды.

— Вот ты какой! Хочешь её без одежды!

Они любили шутить на грани приличий по ночам — так разогревались перед ещё одним «заходом». Голиков никогда не подумал, что у него может быть сексуальный мандраж. Наверное, у них с Аллой оказалось схожее либидо. Таким умным словом девушка называла их влечение друг к другу. Странно — так внезапно сразу перейти к взрослой жизни. Уходили на войну они не целованными мальчиками. А вернулись разве что со всяким грязным опытом. Общение с обычными женщинами давалось с трудом.

Разговор продолжился рано утром. На завтрак были бутерброды с невесть откуда припасённым сыром.

— Что всё-таки ты вчера вкладывала в понятие «донкихотства»?

Алла тяжело опустилась на стул.

— У нас арестовали Николая Семёновича.

— За что? Он же всю войну в госпитале проработал!

— Да случился у него конфликт с новым деканом. Эта сволочь пересидела фронт в Ташкенте. Сыто ела, вкусно пила. Но пробилась на высокий пост и начала расставлять своих людей. Вот Николая Семёновича и пожелали удалить.

Есть сразу расхотелось. Аркадий поставил чашку с чаем на стол и угрюмо уставился на мокрое от дождя окошко.

— Пробовали писать?

— Да куда там, Аркаша. Партком за этого гада — горой. Заслуженный работник, верный сталинец.

— Что-то не так в этом мире, Алла. Не так.

Девушка взглянула на потемневшие глаза любимого и засуетилась.

— Я тебе горячего налью, ты кушай. Ну что вам там в столовой дадут! Аркашенька, дорогой, ты пойми. Это вы вернулись спустя столько лет, и в вас сидят детские воспоминания. А было всегда непросто. Мы просто юнцами этого не замечали. Это вы там, в грязи и крови, мечтали о лучшем мире. Грезили им, он казался вам будущей сказкой. Мы же тут оставались и всю эту грязь видели воочию. Ничегошеньки не поменялось. Сволочь оставалась сволочью, трусы писали себе бумажки. Воровали, мародерили. Если что не так — могли на тебя донос написать. И им верили.

— Как же так! — из груди Аркадия вырвался стон.

— Молчи-молчи, мой дорогой, — девушка встала на колени рядом и обняла его. — Всё сбудется. Вас много, смелых и чистых ребят. Война сожгла на вас всё наносное и плохое. Я верю: когда-нибудь вы встанете вместе и всё измените.

Аркадий невидяще смотрел на свою женщину. А ведь она правильные слова говорит. Только вот кто? Он погружён в учёбу, хочет заняться конструированием и разработками, а не сидеть просто на заводе. Это его путь! Мишка выбрал свободу и вольность. Лоб так и будет угрюмо сидеть в пивной, оттаивая лишь в голубятне. Гриша погряз в размене своей жизни на материальные удовольствия. А что другие? Он не знает. Нет у них своего круга. И внезапно он понял, что это плохо. Очень плохо. Зато сейчас Голиков знал, что делать.

Глава 17

25 ноября 1948 года. Москва. Беседы о партии

Планировал сегодня мини-выходной, но с утра раздался звонок от Жданова. Ждёт, зараза, меня сейчас на правки. Как бы я ни брыкался, но Вождь бдит и заставляет вникать во внутрипартийные дела. А чего в них вникать? Там чёрт ногу сломит! Такую квазиструктуру, как ни пытайся, исправить невозможно. Что доказали все будущие первые и генеральные секретари. Партия и командующая ею партноменклатура — система в себе. Вот и Сталин наивно думает, что сможет хоть что-то с ней сделать. А фигушки вам! Там разве что можно поправить положение труселей, чтобы тестикулы не жали.

В будущем, на месте Брежнева, я хоть попытался построить ЦК и крупные парторганизации. С помощью Черненко удалось навести порядок с документооборотом. Затем пришла очередь Информбюро и репрессий. То есть я частично повторил путь Сталина. Такие вот пироги. И всё равно приступать к глубокой реформе Советов и КПСС я оставил Машерову и новой поросли. Уже с помощью научных методов и путём выращивания свежих кадров. Не знаю, получилось ли у них поиграть в демократию. Но тоталитарность хороша в меру, когда имеет некие компенсирующие элементы в социальном механизме.

Честно, на посту Генсека заняться этим было некогда. Вытаскивал страну из экономической жопы, затем строил мегакорпорацию под названием СЭВ, чтобы было на что опираться. Затем с помощью прокси давил на периферии и только собирался начать зачищать мировую закулису, как меня вышибли из седла. Так что считать себя выше местных по морали не могу. Зато сейчас в теле Абакумова от неё и вовсе освобождён. Он — сатрап, карающий меч революции и режима. Что с меня взять?

В таком духе я и отвечал Хозяину, когда он меня припёр к стенке. С одной стороны, хорошо: Сталин не считает меня крупным политическим игроком, что может составить конкуренцию. Резвый помощник, который по каждому поводу имеет собственное мнение, — не самый плохой вариант. По его мнению, я одержим внешней политикой, а советскую экономику рассматриваю в этом же плане. Мой интерес на текущий момент — передовые технологии. Советское руководство уже осознало, что за ними будущее. В принципе Вождь и так об этом догадывался. Не зря проводил так стремительно и жёстко индустриализацию. Только она и позволила нам выстоять против Еврорейха. Страшно подумать, что случилось бы иначе. Отступали бы до Урала и потеряли половину населения. Затем идти под крылышко к Рокфеллерам? Нью-йоркские дельцы явно недовольны исходом войны. Они ожидали от нас меньшего успеха.

СССР же остался достаточно сильным, чтобы бросить мощные ресурсы на выживание в постъядерном мире. Ну-ну, скоро дельцов ждёт неприятный сюрприз. Атомщики затаились — у них намечается какой-то прорыв. Заказы в комиссию сыплются один за другим. От ракетчиков и авиаконструкторов — также. Материалы, сплавы, станки, технологии. И далеко не всё мы готовы выполнить немедля. Об этом я, кстати, Сталину на последней встрече и доложил. Он тут же спросил, что мне для этого требуется. Так, с нажимом: мол, выполняй, раз обещал. Я всего лишь попросил расширения полномочий. И сам не ожидал, что Вождь тут же подпишет бумагу. Такую бумагу, которая всем бумагам Бумага!

Вот что мне в здешнем вертепе нравится из крайне немногочисленных удовольствий. Кроме хорошего джаза в ресторане «Москва», сюда можно причислить Слово Вождя. Хрен кто посмеет ему перечить! Дело даже не в репрессиях. У него в народе безмерное уважение как к руководителю. Так и живём: одни поклоняются, другие ненавидят. Всё как у людей. Что же по поводу джаза. Я вот подумал: почему бы не пригласить работать туда Олега Лундстрема? Место знаковое. Переговорил с кем нужно, приехал в ресторан, познакомился с музыкантами. Поначалу они меня откровенно побаивались. Потом я станцевал фокстрот, много шутил — ребята оттаяли. Да и предложение для них на самом деле неплохое. Ведь кроме самих денег важна и кормёжка. Доставать продукты в полуголодной Москве — настоящий квест. Да и публика тут собирается приличная. В дальнейшем помогут по старой дружбе. Обещал Лундстрему, что если получится, замолвлю за джаз словечко.