Я дварф! (СИ) - Добрый Владислав - Страница 30

И где-то там, за внешней красотой, уже шевелилось что-то нехорошее.

Мы видели это по мелочам. По тому, как распорядитель умел отвечать, не отвечая. По тому, как за соседними столами замолкали, когда слышали слова «Свартскард» или «Уль». По тому, как одни дварфы смотрели на нас с жадным интересом, а другие с раздражением, будто мы принесли в дом на сапогах зеленую гниль, опасную для ферм толстошлемников. По тому, как жрецы проходили мимо нас слишком тихо, а стражи у врат слишком громко били копьями о камень.

Фейтхолл был сыт. Велик. Прекрасно устроен.

И очень напряжён.

На третий день нас наконец вызвали.

Не в Великий Чертог. Не туда, где едят, поют, спорят о ремесле, заключают сделки и показывают гостям величие хейма. Нас повели глубже, боковыми галереями, мимо архивных ниш, мимо каменных дверей с печатями, мимо двух стражей с заправленными под кольчугу бородами, чтобы нельзя было ухватить. Дикость, сродни тому чтобы отрезать себе руку и вставить в культю клинок. И все же, вот. В ответ на наши потрясенные взгляды они ответили своими. Смотрели так, будто знали, кого сегодня придётся им бить. Просто ждали, когда им скажут как сильно.

Чертог Советов оказался меньше Великого. Намного меньше.

Большие залы созданы, чтобы дварф чувствовал себя частью рода, хейма и чего-то прочного. Такие залы созданы, чтобы дварф понимал: здесь его будут измерять, считать, взвешивать и, если понадобится, раздавят.

Пол был тёмный, почти чёрный. Стены ровные, без лишних украшений. Только плиты с законами, старые заветные скрижали в нишах и длинный стол из серого камня, за которым уже сидели те, кто решал судьбы других дварфов.

А потом я увидел Уля. Он стоял отдельно. Без шлема. Без обычной злой собранности. Лицо у него было такое, будто внутри всё него уже всё обрушилось. Остались только стены.

Нас поставили у боковой стены.

Не посадили. Не вывели в центр. Не связали, что я счёл хорошим знаком. Просто поставили там, где обычно ставят вещи, которые пока не знают, куда деть: ближе к двери, под присмотром двух стражей и одного очень важного распорядителя, который посмотрел на нас так, будто мы нарушали симметрию помещения.

Мы подравнялись.

В Чертоге Советов было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом тоннеле. Там тишина просто отсутствие звука. Здесь тишина была сделана. Высечена. Отполирована. И висела на бронзовых цепях над головой. Даже за шорох одежды хотелось попросить прощения.

За длинным каменным столом сидели старейшины Фейтхолла. Не все, наверное. Тут вообще трудно было понять, сколько в Фейтхолле тех, кто имеет право решать. В малой цитадели старейшина виден сразу: седая борода, тяжёлый взгляд, право ворчать на всех. Здесь же старейшины были похожи не на людей, тьфу, дварфов, а на части механизма. Один отвечал за склады. Другой за воду. Третий за ворота. Четвёртый, судя по его роже, за то, чтобы всем было не слишком весело.

Конечно же, я уже не прежний Скьель. Я знал некоторые имена.

У дальней стороны стоял Аургрим Пепельный. Жрец. Худой, сухой, с бородой такого серого цвета, будто он то ли ел пепел, то ли долго им дышал. Он не садился. И от этого казался выше сидящих. Хороший приём. Надо запомнить, если когда-нибудь мне понадобится выглядеть значительнее без всяких на то оснований.

— Элгурд уже говорил с нами знаками, — произнёс Аургрим тихо.

И, что странно, все услышали.

— Болезнь в гродсалах. Синий свет в телах камнежоров. Падение долга. Кровь у чужих ворот. Мы слишком долго называли предупреждение случайностью.

Я покосился на Грима. Тот стоял неподвижно. Похоже, он тоже не любил, когда обычные беды ловко складывают в священный узор. Браск, наоборот, смотрел на жреца с опасным интересом, будто пытался понять, как эта странная штука работает.

— Мы здесь не для гаданий, — сказал Рагн Стожар.

Я сразу понял, кто это. Его и представлять было не надо. Такой дварф сам себя представляет одни видом. Широкий, тяжёлый, с аккуратной но без пышности бородой, он сидел так, как будто каменный стол перед ним был рубежом стены, которую он обязан удержать. На шлеме, лежавшем рядом, темнел старый след удара. Не заделанный. Нарочно оставленный.

— Свартскард укрыл Хрейда, — сказал Рагн. — Хрейд убил сына Уля. Убил у ворот Свартскарда. Убил, чтобы скрыть свою ложь и кражу. После этого Свартскард требует Уля? Пусть сначала вернёт убийцу.

— И что потом? — спросил другой дварф.

Дорн Меднорук. Нам его описывали случайные собутыльники. Я узнал его по медным кольцам в бороде и рукам. Не воин. Мастер. Но его руки не обязательно слабее.

— Потом мы закроем пути? — продолжил Дорн. — Остановим баржи? Оставим седую бронзу за Чёрной Скалой, бронзу в чужих складах, больные гродсалы без замены? Рагн, ты предлагаешь не суд. Ты предлагаешь засунуть копьё себе в зад и проталкивать, пока оно не выйдет изо рта. Показать, какой ты несгибаемый.

Рагн медленно повернул голову. Несомненно, Рагн был из тех дварфов, которые легко приходили в боевую ярость. И в обычную, должно быть, тоже. Легко вывести из себя. Несомненно, Рагн видел свои и чужие слабости. Несомненно, умел ими пользоваться.

— А ты предлагаешь отдать Уля, — спросил Рагн голосом в два раза спокойнее, чем прежде, хотя руки его сжались в кулаки.

— Я предлагаю остановить то, что прольёт кровь, — ответил Дорн.

— Однако трудно не заметить, что кровь уже пролита, — сказал Рагн.

— И именно поэтому надо думать над тем, чтобы это прекратилось! — повысил голос Дорн.

Впрочем, он уже смотрел не на Рагна, а на других.

Несколько старейшин глухо загудели. Не поддержка. Не возмущение. Совсем не похоже, на мне пришел на ум звук с которым руда усаживается в тачке, когда ты её встряхиваешь.

Аургрим поднял руку.

— Элгурд смотрит с улыбкой на тех, кто работает вместе. И отвергает взгляд от тех, кто раздорами портит дело!

Очень удобно сказано. Никого вроде не упрекнул, зато пристыдил сразу всех.

— Элгурд любит прямую меру, — продолжил жрец. — Я предупреждал...

— Ты много о чём предупреждал, Пепельный, — буркнул кто-то из старейшин. — После того как оно случалось.

Жрец даже не посмотрел в его сторону. Я удивился. Дварф ловит чужие слова ушами, но попадают они ему всегда прямо в сердце. Особенно если это хотя бы намёк на его некомпетентность, а значит, бесполезность. Аургрим же был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не замечал прямых упрёков.

Наконец один из старейшин ударил каменным молотком по столу.

— Уль из Фейтхолла.

Уль вышел.

И все разговоры стали хуже. Потому что Уль выглядел красноречивее любых слов.

Я привык видеть его злым. Собранным. Жёстким. Таким, который может одновременно ругаться, проверять ремень у волокиты, замечать опасность и успевать приглядывать за сыном. Сейчас он был другим. Без шлема. Без привычной наглой силы. Борода расплетена небрежно, будто он начал приводить её в порядок и на половине пути забыл, зачем. Лицо серое. Глаза сухие.

Сухие глаза у дварфа, потерявшего сына, страшнее слёз.

Его одежда была грязной. На ней была засохшая кровь. Не вся его.

— Ты слышал сказанное? — спросил старейшина.

Уль кивнул.

— Ты хочешь говорить?

Уль молчал.

— Ты пролил кровь свартскардцев после смерти Хедди?

Уль молчал.

Дорн Меднорук вдруг встал. Медленно. Просто поднялся, опершись ладонями о стол. Но все притихли.

— Ты виновен, Уль, лагвёрд Медного Горна. Ты обезумел и напал на невиновных, убил их и...

Рагн вскочил, лязгнув бронзовой кирасой о каменный стол. Он опустил тяжёлую руку на свой шлем, и тот ответил не хуже гонга. Я ожидал, что Рагн сейчас закричит. Но его голос прозвучал в тишине зала совета совсем не громко.

— Посмотрите на него, — сказал он.

И в голосе его не было ни сочувствия, ни мягкости.

— Посмотрите хорошо. Этот дварф пришёл к нам не за войной. Он пришёл за долгом. Его обманули. Его сына убили. Его самого хотят выдать тем, кто укрывает убийцу. Мы можем много говорить о путях, складах, бронзе, олове, гродсалах, торговле и будущем. Я сам скажу больше всех, если надо. Но если ради мира мы сейчас предадим его, то что именно мы сохраним?