Я дварф! (СИ) - Добрый Владислав - Страница 18

Но вот более тонкие детали, вроде устройства самой крепости, того, какими делами занимаются старейшины, и прочего, что буквально не дёргало Скьеля за бороду, он и не знал.

Ах да. Конечно. Намёки. Мы отлично понимали, со всей глубиной и эмоциональностью, то, что было написано. Поэтому даже статуи обычно подписывали. Записывали истории и вообще всё, что можно было записать. Не понимали намёков. С трудом понимали сарказм. Поэтому у нас был широкий спектр жестов, аналогичных человеческим "кавыкам", потому как выражение лица мы, похоже, толком не считываем. Может борода мешает. Зато легко мы легко обижаемся. И очень упрямы, до глупости. Да, надо признать, мы были чем-то вроде Шелдона из сериала «Большой взрыв». Только если Шелдон был смешным ботаником с фокусом на физике, мы были вспыльчивыми, обидчивыми, не всегда эмоционально уравновешенными, не понимающими социальный контекст работягами, запертыми под землёй в ограниченном пространстве.

К счастью, за века у нас выработалась система, чтобы мы не поубивали друг друга совсем уж. Стыд, либо привитый, либо врождённый на базовом уровне, заставлял всегда молчать, раскрываясь только в абсолютно безопасной обстановке. Долго краснеть, бледнеть и отвечать односложно и осторожно на любой вопрос от малознакомого дварфа. С другой стороны, проявлять эмоции следовало ярко и однозначно. И мы карикатурно сдвигали брови не то что к переносице, к самому носу, желая показать, что слушаем внимательно и серьёзно, запрокидывали голову и хохотали так, что можно было пересчитать зубы, в ситуациях когда людям хватило бы улыбки.

В принципе, похоже на многих человеческих детей. Да и на многих взрослых, разве что у людей борода ни о чем просто.

Пожалуй, я мог бы подметить что-то ещё, но слишком мало побыл внутри нормального дварфийского общества, чтобы заметить различия. А изнутри воспоминаний Скьеля всё было... ну, нормально.

Одно я могу сказать точно: сейчас я, именно как Скьель, был счастлив. Счастлив как никогда. Побаливали натруженные после подъёма по лестнице ноги, жглась лечебной мазью натёртая кольчугой ключица, а самое главное, остро хотелось как следует поработать. Взять какой-нибудь красивый кусок лазурита или жадеита и накидать хотя бы контур того, как мы с бородачами идём вверх по тайной спиральной лестнице, ведущей в Эйдскель. Ладно, не остро. Такое тянущее чувство, какое бывает, когда иногда хочется сладкого. Только сильнее и твёрже, осознаннее. Если сравнить, первое как будто рыболовная леска, второе как будто стальной трос.

Впрочем, это было легко перетерпеть. Мы, дварфы, умеем ценить красоту. И легко на неё отвлекаемся, как курильщик забывает курить, когда занят чем-то весёлым.

Как только нас выпустили из Эйдскеля, мы увидели Кхар-Дун. И это заставило нас всех отвлечься и застыть.

Когда-то здесь проходила внутренняя гранитная перемычка, одна из тех естественных «стен», что разделяли Подземье на области, будто каменные перегородки в теле мира. Дварфы называли их «костями мира».

В этом месте кость у мира сломалась.

Из стены вывалился чудовищный пласт гранита, не рухнув целиком, а оторвавшись и застыв наискось. Один его край остался намертво вросшим в перемычку, другой лёг на противоположный выступ из звёзднопрахового камня. Так и получился Кхар-Дун: длинный, в несколько сотен шагов шириной каменный клин, перекинутый через чёрный провал между двумя массивами.

Снизу его подпирали обломки, застывшие в хаотической груде. Сверху он казался почти ровным, но только издали. Вблизи это был опасный горный склон: трещины шириной в ладонь, острые гранитные гребни, пятна какой-то стекловидной пыли, где нога уходила по щиколотку. Камень под подошвами был не привычно приятно коричнево-серым, а светло-синим, с белыми прожилками минералов, в которых тусклыми искрами отражались нашлемные фонари. Будто вечернее небо.

Кхар-Дун — очень дварфийское словечко. В первом приближении у дварфов почти нет суффиксов. Как говорят сами дварфы, боги сначала придумали язык рун, а потом уже сами дварфы придумали к ним звуки. Но мы остроумно находим способ это обойти. Так, если бы что-то маленькое и не впечатляющее в русском назвали бы «жёрдочка», в дварфийском обозвали бы чем-то вроде «Смешной крепью» или «Детским копьём». Образность.

Кхар-Дун — дословно Гнев Скалы. Но, учитывая, что Кхар уже прижился в эпитете бога войны, это давало нужный оттенок опасности и... божественности?

По бокам Кхар-Дуна уходили вниз провалы. Не бездонные — мы такие слова не любим, слишком много неопределённости. Однозначно смертельные в случае падения.

Уль повёл нас вперёд. Нас предупредили перед выходом, что могут попасться нетопыри, и поэтому несколько волокит, а также я с Торвом, изредка светили фонарями вверх, высматривая опасность. Для этого мы добавили жар-желе и приоткрыли створки. На граните толком ничего не росло, поэтому было темно как... ну, как в пещере. Огромное пустое пространство вокруг и над нами давило так же, как, наверное, на человека с клаустрофобией давят стенки лифта.

Мы шли по отлично устроенной дороге, ограниченной, словно брустверами, откинутыми с дороги камнями. Иногда этот отвал доходил нам до роста. Примерно посередине Кхар-Дуна есть самое узкое место, где гранитная плита будто треснула сначала поперёк и потом ушла к краю. Щели нет, может, это просто такой скол скалы. Тут стояло первое на моей памяти укрепление дварфов не в скале — похожее на бункер или каменную юрту сооружение из более обычного, «мягкого» камня, сложенное в виде высокого купола с узким входом. Ко входу вёл сужающийся проход-дромос, так, чтобы атакующие толпились и мешали друг другу, а узкий проём мог защищать и один дварф. Конструкция живо напомнила мне Гробницу Агамемнона в Микенах, построенную в бронзовом веке. Очень похоже. Может, потому что строили одни и те же люди... Да блин, дварфы!

Мы устали и планировали отдохнуть. Но укрытие оказалось занято. У входа стояли чужие. Судя по некоторым деталям одежды — с нашей стороны. Судя по плетениям бород — «охотники», как и мы. Что никак нам не помогло. Они хмуро посмотрели на нас. Мы, тяжело вздохнув, под их настороженными взглядами прошли дальше. И остановились метрах в ста ниже, найдя каменный закуток, накрытый здоровенной каменной плитой.

А угрюмые выгнали из гигантской каменной юрты стадо камнежоров и погнали его дальше, в сторону Эйдскеля. Им помогала могучая короткомордая собака. У нас тоже таких в Медном Горне было много в родовых галереях, но они жили скорее как полезный симбионт — поднимая лаем тревогу, если что-то проникло в безопасные тоннели, и охотясь на всякую мелочь. Но эта была явно обучена куда лучше.

— Это странно, — сказал Уль. — Обычно из Свартскардхейма несут олово, медь или сразу бронзу, а то и седую бронзу в слитках, а из Фейтхолхейма назад гонят камнежоров и везут еду. Должно быть, проклятье коснулось не только Медного Горна...

Он замолк, настороженно покосившись на Грима. Тот стоял далеко и не слышал. Зато я услышал. И попытался сделать вид, что мне нет до этого дела. Похоже, получилось у меня не лучше, чем у пятилетки, пытающегося притвориться, что его не интересует торт.

Я начал усиленно думать про гравировку. И это очень помогло. Одна из двух стен нашего укрытия была вертикальной и ровной. Я достал из заплечного мешка «малый» набор инструментов и извлёк самое большое зубило и молоток.

На стене было много резьбы. Аккуратные рельефы, с рунами внизу. Имена, даты. Иногда даже пояснения: «Шли с грузом эля из толстошлемников, донесли восемь бочек из шестнадцати. Но выменяли удачно на двенадцать пудов олова. 982 год от Спасения». Сорок три года назад. Сейчас таких цен нет. Это даже я знаю. Мы меняем пуд меди на пять бочек эля минимум.

Я устроился поудобнее у стены и принялся выбивать надпись: «Тут были Грим и его люди». Чуть задумался. И исправился: «Хирд Грима был тут».

Руны, помимо сакральных значений, ещё могли читаться как слоги, а благодаря сложным правилам — ещё и разными способами, в зависимости от взаиморасположения. Но если обвести их вместе, то в зависимости от вида оформления это могло указывать на имя дварфа, или цитадели, или местности. Я сделал это так, что это одновременно было и имя, но всем же понятно, что тут отряд. И местность. При некоторой сообразительности можно понять, что это дварфы без цитадели.