Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 33

Те, кто пришли в караванах, были лишь клинком. Но чья рука сжимала рукоять? Кто дал золото — купцам, воинам, кузнецам? Кто ждал сигнала за пределами степи? Карлуки? Кто-то из рода Ашина, затаившийся в изгнании? Или чужая тень — заморский союзник?.. Он сжал кулак до хруста. Пусть враг верит, что ударил в спину и остался незамеченным. Пусть радуется. Сегодня хан хоронит павших. А завтра — начнёт охоту.

В шатре Кагана стояла тишина. Лампа на бараньем жире мерцала неровно, бросая дрожащие тени на войлочные стены. Воздух был густ от запахов — лекарств, крови… и близкой смерти.

На постели — его отец, Элетмиш Бильге-Каган. Грудь вздымалась неровно. Лицо — осунувшееся болезненно исказилось. Рядом на низком табурете дремал охранник, у стены — ещё двое.

Хан присел на корточки. Каган открыл глаза.

— Это ты… сын… — голос был слаб, еле слышен. — Баянчур…

Тот лишь кивнул. Пальцы отца — холодные — нашли его ладонь. Он сжал их, крепко.

— Не дай… им распылить всё… что мы собрали, — выдохнул старик. — Враги… не только снаружи. Смотри… и внутрь.

Глаза снова затуманились, дыхание участилось.

— Отец…

Каган чуть приподнял руку — будто хотел благословить, но сил не хватило. Она упала. Лишь взгляд на мгновение прояснился. В этом взгляде было всё: гордость, страх, любовь и прощание.

— Я справлюсь, — тихо сказал Баянчур.

Он не знал, услышал ли его отец.

Баянчур откинул полог юрты лекаря. Внутри было сумрачно и тихо, лишь горел в глиняной лампе жирный фитиль, источая терпкий запах трав. Повсюду были развешаны травы и коренья, а на низких столах громоздились чаши с мазями, бинты и сосуды с зельями. У стены — несколько лежанок. На одной из них сидел Таскиль.

Он был бледен, правая рука и нога перевязаны. Но спина — прямая, подбородок — высоко. Настоящий багатур.

— Хан, — тихо произнёс он и попытался привстать, но Баянчур махнул:

— Сиди. Говори. С самого начала.

Таскиль сглотнул, голос хриплый, но речь — чёткая:

— Когда ты отдал приказ увезти хатун, мы повели её к шатру Кюль-Барыса. Но… она всё оглядывалась, а когда увидела, как кагана отрезают и как наши гибли. — Он тяжело вдохнул. — Она остановилась. Сказала, не уйдёт. Не могли силой, но… она хатун. Её слово, как и твоё — закон.

Хан не ответил. Только склонил голову, слушая.

— Взяла мой лук. Встала за шатром. Я дал команду прикрывать. Она… стреляла. Метко, как степная охотница. Я таких не видел.

— Ты был с ней всё это время? Почему она была в крови? — хрипло спросил Баянчур.

— Был. Пока не ранили. Помню, как убил всадника, но он успел проткнуть мне ногу копьём. Последнее, что помню — её руки и как она тащила меня в укрытие. Перевязывала. Говорила «иди, иди». Мы шли куда-то.

Он опустил глаза.

— Очнулся уже у шатра… вашего. Она вышла с кувшином и перевязала, а потом велела сидеть и ушла в шатёр… а я остался у входа с копьём, охранять. Прикрыл глаза… то ли уснул, то ли провалился. А когда открыл — ты стоял передо мной. Сражение было кончено.

— Где вы были, когда она стреляла?

— За шатром совета. Там, где бочки и котлы. Получилось хорошее прикрытие. И виден был весь склон, где кагана окружали. Её стрелы спасли ему жизнь. — Он посмотрел прямо хану в глаза. — И мне тоже.

Молчание повисло между ними, лишь где-то в углу потрескивали угли. Раненые воины, затаив дыхание, прислушивались к беседе.

— Я не знаю, откуда на ней было столько крови, — тихо добавил Таскиль. — Когда очнулся — её одежда уже была вся в крови. Лицо. Руки. Но лицо было спокойным. Она не дрожала, двигалась ровно. Вот я и подумал, что… не её кровь. — Он снова вздохнул. — Я бы хотел сказать, что я спас её. Но это она спасла меня. И кагана. А значит — за мной теперь её боручлык. Долг жизни. И ещё… — он замолчал, хмурясь. — надо стрелы подсчитать. Я приказал отдать ей все стрелы, что у нас были с собой. Перед тем как меня ранило, ни одной не осталось. Все ушли в цель.

Хан молча кивнул. Постоял, затем повернулся к выходу.

— Живи, багатур.

Уже отодвигая полог, он бросил через плечо:

— Когда встанешь — станешь у её шатра. Будешь отвечать за её охрану. С этого дня ты — её щит. Жизнь за жизнь.

Таскиль приподнялся, опираясь на локоть.

— Это честь для меня, хан. Как клялся — так и исполню. Слово даю.

Хан задержал на нём взгляд, потом отвернулся и, отодвинув полог, вышел в сгущающиеся сумерки.

Баянчур шёл через обугленную ставку — туда, откуда, по словам Таскиля, она стреляла. Краем глаза замечая следы боя, он шёл, как хищник по следу, и сердце билось глухо. За шатрами совета было пусто. Он обогнул котлы, обошёл бочки… и замер.

Тело.

Лежало на боку, почти скрытое перевёрнутой корзиной и шкурой. Кожа — смуглая, волосы заплетены в тугие тюркские косицы. На запястье — обрывок ленты с племенным знаком.

Хан медленно опустился на корточки. Осмотрел раны.

Не было ни одного чистого, точного удара. Всё — рваное, неровное. В бок и в горло— косо, под углом вверх как если бы держащий оружие был низкорослым. В грудь — не в сердце, а сбоку, вслепую, откуда торчал уйгурский ятаган.

Он знал, как убивают багатуры. Удар, максимум два. Один — в шею. Один — в сердце. Почти без крови — всё уходит внутрь.

А здесь… всё иначе.

Следы борьбы. Земля взрыта, как будто кто-то упал, сопротивлялся. Царапины на коже убитого от ногтей. Баячур был уверен — этот убит не Таскилем и не его воинами, а его женой.

Она сражалась. Не как воин. Как женщина, у которой не осталось выбора. До последнего. Он увидел на траве походный лук уйгуров. И — рядом — пустые колчаны. Он насчитал пять.

Баянчур встал.

Теперь он знал, чья кровь была на ней. Откуда пятна на её лице, волосах, груди. Она её пролила. И всё внутри него сжалось. Гнев — исчез. Осталась тишина. И благодарность. Он склонил голову. Благодарил Тенгри — за то, что не отвернулся. Умай — за то, что сберегла его жену. И предков — за то, что шепнули ему в то утро: не уходи.

Он выдохнул, развернулся, глядя в сторону шатра, где спала она, его хатун… его волчица.

В шатре Кагана собрались самые преданные: Толун, Кюль-Барыс — седой, с ястребиным взором; трое старших багатуров; воевода Хурил-Таш, ещё не сменивший окровавленную одежду, и юный сын Туглука, пришедший вместо раненого отца.

Баянчур сидел прямо, не опуская взгляда.

— Согдийцев из каравана, — сказал он, — всех — допросить. Выяснить: что знали, кого везли, чьё золото. Женщин и детей — в отдельный шатёр, разговорить. Без крови. Пока не разберёмся.

Хурил-Таш кивнул.

— Будет сделано, мой хан.

— Тумасы, — продолжил хан, — старые союзники. Гонец кагана сообщил, что не будет ни мехов, ни соли, ни обещанных жеребцов. Что старейшины отказались признавать власть Кагана. И будто у них — гость. Изгнанный тудун — племянник моего отца и предатель.

Он сделал паузу.

— Гонца и его семью — под стражу. Пока не выясним, лжёт ли он.

— Разведка? — спросил один из багатуров.

— Уже отрядил. Трое лучших. Их цель — узнать, что происходит у тумасов.

Кюль-Барыс медленно поднял взгляд:

— Ты думаешь, за нападением — стоит опальный тудун?

— Я думаю, — тихо сказал хан, — что это может быть как тудун, так и император Тан. Он уже не раз поддерживал проигравшего, чтобы не дать вырасти сильному. Возможно они приютили одного из наследников Ашина и держат его при себе, как оружие в ножнах — ждут момента. Шантаж или война — им всё равно. Им нужно, чтобы племена грызлись между собой. А потом… как шакалы… приберут то, что останется.

Наступила тишина.

— Я поеду? — спросил Кюль-Барыс.

Хан утвердительно кивнул.

— От Каганата. С посланием принцессы. Поедешь не один — с охраной. Борама возьмёшь. Он не только клинком владеет — у него язык гибкий. Согдийцев знает, тюрские корни у него. Может и добудет то, что силой не вытащить.

Он обвёл всех взглядом.

— Если династия Тан играет против нас — мы должны знать наверняка. А не гадать.