Клятва Хана (СИ) - Айверс Наташа - Страница 13

И даже сам не знал, что сделает в следующую секунду: уйдёт… или…

Глава 10

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Он сделал шаг вперёд.

Один.

Ещё мгновение — и он бы коснулся её. Прижался бы губами к шее. Провёл бы ладонью по её талии. Почувствовал бы, как под его прикосновением дрожит её тело, как прерывается её дыхание от желания, как опаляет жар.

Но не сделал.

Он стиснул зубы до хруста и заставил себя отступить. Тихо, медленно. Шаг назад. Ещё один. И снова шаг — как будто выныривал из воды, в которой едва не утонул.

Полог опустился за его спиной — неслышно. Пульс в висках стучал так, что заложило уши. Во рту — вкус металла: сжал челюсти так, что прикусил щеку. А внизу живота всё ещё горело.

Он шёл быстро. Почти бегом. Миновал охрану у шатра, не проронив ни слова. Один из воинов хотел что-то спросить — и осёкся, встретив его взгляд. Хан не просто злился. Он был на грани.

Он зашёл за юрту с жаровней — там, где обычно ставили бадьи для мытья после дороги или боя. Дошёл до бочки с дождевой водой. Сбросил плащ, тунику, сапоги, штаны. Вода ударила по телу, как хлыст. Он схватил черпак и начал лить воду на себя: на грудь, на лицо, на пах. Резкая, ледяная. Сводящая тело. Смывающая остатки жара.

Жажда не прошла. Она превратилась в ярость. Он ударил кулаком по деревянной бочке. Потом — ещё раз. И снова. Доски заскрипели, послышался глухой треск.

Он не хотел искать других женщин, чтобы утолить жажду. Не сейчас. Это было бы… подменой. Он не хотел чужого тепла. Он хотел только её.

Но не хотел вновь видеть, как дрожит её тело… от едва сдерживаемой непокорности, а не от разделённого желания.

И поэтому лил воду снова и снова. До тех пор, пока не онемели пальцы. Пока не свело мышцы. Он глотал воздух, как боец после схватки — рвано и жадно. А потом — осел на корточки. Полуголый. Промокший. Всё ещё дрожащий. Но — живой. Не зверь. Не шакал, бросающийся на женщину. На свою же жену.

Он закрыл глаза, медленно втянул воздух сквозь зубы. В груди всё ещё стучало — гулко. Но уже не так сильно пульсировало в паху, не толкало к безумию.

Накинув на мокрое тело одежду, он вернулся в шатёр.

Её уже не было.

Он замер на мгновение. Потом медленно стянул с себя плащ, бросил на сундук и начал переодеваться. Молча, машинально. Как всегда. Словно возвращал себе контроль.

Он нагнулся, чтобы снять сапоги — и тут заметил что-то на краю лежанки. Узкий, аккуратно сложенный свёрток. Её старая нагрудная повязка — китайская, с тонкой вышивкой по краю.

Он взял её.

Поднёс к лицу. И вдохнул.

Запах её кожи, лёгкий отголосок масла с лотосом, тепло тела. Его прошибло, будто кто-то со всего размаха ударил кулаком под рёбра. Все внутренности сжались. Он сел. Остался сидеть, сжав повязку в руках, не в силах оторвать от неё лица.

Штаны сам не заметил, когда стянул — остались болтаться у колен. Его член стоял туго налитый, пульсируя от одного её запаха.

Он вдохнул ещё раз. Глубже.

И, не открывая глаз, сжал себя второй рукой. Жёстко. Без ласки. Почти зло. Как будто наказывал себя за то, что выдержка его подвела.

Он двигал рукой по стволу члена вверх и вниз резко, быстро — чтобы выплеснуть скопившееся напряжение, которое снова окутало его, стоило только ощутить её запах. Чтобы хотя бы на какое-то время унять этот жгучий голод, это животное желание, от которого трещит сознание.

Он стиснул зубы и зарычал сквозь них. Перед глазами стояла она — обнажённая, гордая, недоступная. Её изгибы. Её шёлковая кожа. Взмах пушистых ресниц, взгляд исподлобья, гордая спина. Пухлые губки. Розовые, острые соски. Грудь — тяжёлая, налитая. Белые, упругие ягодицы.

Пальцы на члене сжались крепче. Дыхание сбилось. Он ускорился. И через пару движений рукой его накрыла волна удовольствия — он застонал, стиснув ткань повязки в кулаке. Его семя выплеснулось на пол — несколькими толчками, тяжело, вязко, и только тогда он смог выдохнуть.

Когда пришло облегчение — он дышал хрипло. Несколько мгновений сидел, откинув голову назад, с закрытыми глазами. Пот стекал по вискам. Сердце всё ещё билось часто. Но в груди — впервые за весь день — стало тихо. Он знал — это ненадолго. К вечеру всё вспыхнет снова. Но сейчас… он пришёл в себя.

А потом разжал пальцы — и аккуратно, почти бережно, положил повязку жены обратно на циновку. Поднялся. Обмылся снова — коротко, по-военному: тело, лицо, пах. Негласный обычай требовал — после ночи с женщиной нельзя возвращаться в круг воинов, не очистившись. Это было делом чести — уважением к себе и к соплеменникам. Тёплый отвар полыни жёг кожу, но смывал пыль, усталость и следы разрядки. Земля у порога жадно впитала мутную воду.

Натянул свежую тунику, подпоясался. Заправил волосы. Быстро, без суеты. Лицо стало таким, каким его привыкли видеть другие — собранным, холодным, непроницаемым.

Хан был готов к торжественному обеду.

Внешне — спокойный, как камень. А внутри — угли. Теплятся. Ждут.

Холодный воздух, остро пахнущий гарью и тушёным мясом, стелился по земле между юртами. Пламя костров плясало в бронзовых чашах, отбрасывая на лица гостей золотисто-рыжие отблески. Над углями чадили медные котлы: в них томилась баранина с луком и чабрецом. Пар от чаш с айраном — густой, солоноватый, с лёгкой кислинкой — поднимался вверх и исчезал в тени войлочного навеса. Дым, воздух, мясо и кожа — всё сливалось в один плотный, густой аромат, который знал каждый мужчина в ставке: запах дома.

Воины сидели на расшитых коврах, плечи укрыты грубой шерстью. Их лица — обветренные, с резкими скулами и тяжёлыми надбровными дугами — были освещены лишь со стороны костра, и потому казались ещё суровее. Старики молчали, поглаживая усы и бороды, будто вслушивались не в разговоры, а в шорох пламени и далёкий вой степного ветра. Женщины, в ожерельях из ракушек, звериных зубов, костей и бронзовых подвесок, расположились чуть поодаль — полукругом. За ними — девочки, служанки и юные родственницы. Каждый знал своё место.

Шатёр Кагана — не дворец, но и не просто юрта. Узоры на фетре, свисающие бахромой знамёна, шкурки лис на жердях, бубенчики с символами родов — всё говорило: это сердце Уйгурского каганата.

Баянчур сидел по правую руку от отца. Его туника была простой, но добротной: никакого золота — только густая шерсть и плетёный пояс. Лицо — непроницаемое. Ни тени улыбки, ни напряжения. Только взгляд — пристальный, чуть скошенный. Он следил. За ней.

Его жена сидела чуть позади, на нижнем ковре, как велел обычай. Рядом — Ашлик и две старшие хатун. Прямая спина. Сложенные на коленях руки. Опущенный взгляд. Узкие рукава аккуратно завёрнуты, волосы перевиты тонкой серебряной нитью. Ни одного лишнего движения.

Её уже представили. Принцесса из Поднебесной. Ли Юн — дочь императора Тан, рождённая от наложницы рода Цзя. Жена наследного хана.

Прозвучали приветствия.

Каган скользнул по ней взглядом, приподнял густую седую бровь и усмехнулся:

— Говорит по-нашему?

— Нет, — коротко бросил Баянчур.

— Ничего, — хмыкнул старик. — Научится. Ещё дитя.

Разговор тут же перешёл на другое: зимовка у Тарбагатая, недавняя и быстрая схватка с киргизами, кто из сыновей вождя был ранен. Воины ели руками, без спешки и без слов, отрывая жирные куски мяса, с хрустом ломая кости. Пили кумыс из деревянных чаш и внимательно прислушивались к беседе.

Но за женским кругом звучало другое. Едва слышное. Шёпот. Хихиканье.

— Какая толстая… И кожа — как у молочной козы…

— Он даже не ночует с ней…

— Сидит, как статуя. С такой женой не то, что ночевать, — есть вместе не захочешь. Скука смертная…

Губы прикрыты ладонями или платками. Но слова — отчётливые. Насмешки — острые, как обсидиан.

Она не подняла глаз. Не повернулась. Не дрогнула. Но Баянчур заметил, как её прямая спина чуть напряглась. Плечи едва заметно приподнялись. Он знал, что она не понимает язык. Но наверняка почувствовала, в чей адрес направлены язвительные насмешки и ядовитые взгляды. Женская злоба редко нуждается в словах.