Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 6

— И вы ненавидите ее за это? — спросил он.

Мой взгляд задержался на коленях, пальцы все так же медленно сжимались и разжимались. Я часто думала об этом. Сестра Епископа все еще жила благодаря моей матери. Она спала в тепле и сытости в своем огромном доме, пока я мерзла в сырости монастыря. Она проживала каждый день под защитой Епископа ведьм, пока я днем и ночью ждала стука шергенов в свою дверь. Но я это заслужила. Ты молилась об этом.

— Снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу… Разве не этому вы меня учили?

— Это Священное Писание, — мягко ответил Генрих. — Я спросил, что чувствуете вы.

Я не отрывала глаз от своих коленей.

— Я пытаюсь простить. Пытаюсь каждый день. Иногда мне кажется, что у меня получается, а потом я вижу ее на рынке, покупающую шелк, пока дети просят на хлеб, и ярость возвращается. — Я прижала ладони к глазам. — Вы такой терпеливый, Генрих. Вы так добры ко всем, даже к тем, кто не заслуживает ничего, кроме презрения. Как бы я хотела быть больше похожей на вас.

— Нет. — Слово прозвучало так резко, что я вскинула взгляд. Генрих придвинулся ближе, его карие глаза смотрели напряженно. — Никогда не желайте этого.

— Но…

— Вы никогда не должны быть кем-то, кроме самой себя, Катарина. — В его голосе звучала неистовость, какую я редко в нем слышала. — Бог создал вас совершенной.

— Вы единственный, кто так думает, — прошептала я, сдавленным горлом.

— Потому что они не видят вас так, как вижу я. — Он протянул руку, его пальцы прошлись вдоль моей челюсти, почти не касаясь кожи. — Они не видят доброты, которую вы не в силах сдержать, несмотря ни на какие опасности. Прямо как ваша мать.

Прямо как ваша мать. Неужели Генрих подозревал, чем я занимаюсь? Эта мысль должна была бы напугать меня: свет, пробивающийся сквозь тени, в которых я привыкла прятаться. Должна была, но было в ней что-то похожее на облегчение. Я так устала скрываться.

— Сестра Епископа жива благодаря мастерству вашей матери, — продолжил он. — И она это знает. Ее обвинение было связано не с верой — оно было связано с чувством вины, которое она не могла вынести. Ваша мать поднесла зеркало к ее беспомощности, и она предпочла разбить его, лишь бы не смотреть на собственное отражение.

Слеза скатилась по моей щеке.

— Иногда мне кажется, что мой гнев поглотит меня.

— Желание изменить этот мир к лучшему — не грех, — тихо произнес он. — Желать силы, чтобы помочь беспомощным, — естественно.

Я уставилась на него в изумлении. Это не походило на богословие, которому он обычно учил.

Он, казалось, спохватился и выпрямился.

— Но оставим эти разговоры до другого дня. А пока… — Он снова открыл Библию, придвигая ее ко мне. — Продолжим Послания к Коринфянам. Хотя помните, — он не сводил с меня глаз, — терпение не означает смирения с несправедливостью.

Я снова склонилась над текстом, но чувствовала, что он наблюдает за мной, его взгляд был подобен физическому прикосновению к моему лицу, шее, рукам, переворачивающим страницы. Когда я споткнулась на особенно сложном отрывке, он поднялся, обошел стол и встал позади меня, наклонившись через мое плечо, чтобы указать на слова.

— Здесь, — пробормотал он, его дыхание горячо коснулось моего уха. — Конструкция глагола меняется.

Я слегка повернула голову и обнаружила его лицо невыносимо близко — так близко, что могла разглядеть тень щетины на челюсти, то, как его губы приоткрывались при дыхании. Наши взгляды встретились и скрестились, и на мгновение мы оба замерли.

Дверь часовни со скрипом отворилась, заставив нас отпрянуть друг от друга. Вошел брат Томас, его осунувшееся лицо, как всегда, выражало подозрительность. Генрих плавно отступил назад, хотя и не раньше, чем я успела заметить румянец на его скулах.

— Отец Генрих, — сказал брат Томас. Его взгляд с неприязнью задержался на мне, оценивая мою близость к священнику. — Епископ требует вашего присутствия в соборе.

— Конечно. — Выражение лица Генриха сменилось на нейтрально-вежливое, хотя его руки слегка дрожали, когда он закрывал Библию. — Мы продолжим ваш урок завтра, фрау Катарина.

Я пошла к выходу, но проходя мимо, Генрих поймал меня за локоть — короткое прикосновение, но его большой палец задел чувствительную кожу на внутренней стороне моей руки, и я поняла, что это было сделано намеренно.

— Будьте сегодня осторожны, — пробормотал он слишком тихо, чтобы брат Томас мог услышать. — С каждым часом в городе становится все опаснее.

Затем он ушел, последовав за братом Томасом в лучи утреннего солнца.

Я стояла одна, моя кожа все еще горела там, где он дотронулся до нее, а латинские слова все еще вертелись на языке.

Caritas patiens est. Любовь долготерпит.

Я прижала пальцы к тому месту на запястье, где его большой палец вычерчивал круги, вспоминая, как он произнес мое имя.

Долготерпящая любовь могла быть священной. Но это — эта ноющая тоска между нами, этот осторожный танец легких прикосновений и долгих взглядов — казалось чем-то совершенно иным. Тем, чему не было места ни в посланиях Павла, ни в городе, где само желание могли назвать колдовством.

Я собрала книги дрожащими руками, зная, что завтра я вернусь, что мы будем сидеть слишком близко, касаться друг друга слишком часто и притворяться, что все это ничего не значит.

Любовь не радовалась неправде, возможно.

Но мое сердце питало слабость к запретному, а сопротивляться я никогда не умела.

1 Новая международная версия, 1 Кор 13:4-5

Глава 4

Генрих

Собор Святых Петра и Георгия возвышался передо мной, памятник земной власти, маскирующийся под божественную славу. Я медленно поднимался по его ступеням, каждая из которых казалась тяжелее предыдущей, зная, что ждет меня внутри. Епископ ведьм вершил здесь суд и превратил это святое место в здание суда, где приговор всегда был один: виновны — сжечь их.

Иоганн Георг II Фукс фон Дорнхайм сидел в дальнем конце длинного стола из красного дерева. Сам Ватикан — вершина божественного правления — посвятил его одновременно в принцы и епископы. Этот титул означал, что он был в первую очередь Епископом, его преданность всегда принадлежала Богу и Церкви превыше всего остального. За то недолгое время, что я находился здесь, в Бамберге, я часто задавался вопросом, был ли он в своем стремлении к власти предан кому-либо, кроме самого себя.

Его золотые шелковые одежды струились вокруг него так, что это напомнило мне о царе Мидасе. Вполне уместно, ибо его прикосновение было таким же проклятием для его народа — народа, который он должен был защищать, вести к свету Господнему. Его лицо обрюзгло от вина и еды, которых так не хватало многим после более чем десятилетней войны. Когда он улыбнулся при моем появлении, это напомнило мне маски шутов, которые я видел над театральной сценой, насмешливые и веселые.

— Отец Генрих, — сказал он, не предложив мне сесть. — До меня дошли слухи, что вы сомневаетесь в правомерности моих судов.

— Ваша светлость, — осторожно начал я, — я бы никогда не усомнился в вашем божественном суде. Но я пришел просить о милосердии. Люди в ужасе. Вчера забрали еще трех женщин. Одна из них только что родила. Ее младенец плачет на улице, прося молока.

— Младенцу повезло, — ответил Епископ, разглядывая кольца, слишком туго сидевшие на его опухших пальцах. — Лучше умереть с голоду, чем сосать ведьмино вымя.

Мои руки сжались за спиной.

— Эти женщины не ведьмы. Они матери, дочери, христианки, которые…

— Которые были названы многочисленными свидетелями в ходе праведного допроса. — Его бледные глаза остановились на мне. — Вы хотите сказать, что показания, добытые в Друденхаусе, ложны, святой отец?

Ловушка была очевидна. Ответить утвердительно означало бы подтвердить эти слухи о моих сомнениях в авторитете Епископа, возможно, даже навлечь на себя расследование. Но крики осужденных эхом отдавались в моих снах, смешиваясь с молитвами, которые падали на глухие уши. Как я мог не попытаться воззвать к его разуму?