Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 15

Тени добрались до моего горла, хлынули в легкие, и я попыталась закричать, но мой голос прозвучал с интонациями Генриха, произнося латинские слова, которых я не знала…

Я проснулась, хватая ртом воздух, на своей узкой кровати. Сорочка насквозь промокла от пота. Сквозь маленькое окошко пробивался серый утренний свет. Я была в своей каморке в монастыре, хотя совершенно не помнила, как вернулась. Последнее, что осталось в памяти — как глаза Генриха стали белыми, а лесная подстилка бросилась мне навстречу.

На моем теле не было ни следа, никаких доказательств того, что произошло на той поляне. Даже руки, которые, я могла бы поклясться, были исцарапаны подлеском, оказались целы и невредимы.

Я поскользнулась, выбираясь из постели, и ободрала ладони о грязь, вечно покрывавшую каменный пол. Мои пальцы дрожали, когда я шнуровала платье, в спешке затянув его так туго, что грудь сдавило еще сильнее. Но мне было плевать.

Генрих — что случилось? Я должна была найти его, должна была позвать на помощь…

Мои шаги замедлились, когда я приблизилась к двойным дверям собора. Кто мне поможет? Кто поверит в то, что я видела — как тень поглотила его в лесу?

Посыплются вопросы. Что мы там делали? Почему были одни? Как я увидела это видение? И хуже всего… что я сделала, чтобы вызвать его?

Я все еще чувствовала давление его губ на своих, запах ладана и мускуса, окутывавший меня, пока мои руки зарывались в его волосы. Даже сейчас, с памятью о том, что последовало за этим, мой живот все еще сводило, желая большего. Желая его. Это была моя вина.

Я искушала его, а затем… чему наш грех открыл дверь? Я была всем тем, о чем шептались за моей спиной. Иезавелью, сбивающей Божьего человека с пути истинного своими похотливыми мыслями и желаниями. Я была Евой, протягивающей Адаму яблоко, чтобы он присоединился к ней в проклятии.

Моя рука легла на тяжелое деревянное полотно древних дверей. Если я пойду к Епископу, не подпишу ли я собственный смертный приговор?

Мои пальцы сжались, а вместе с ними окрепла и решимость. Я каждый день рисковала жизнью ради женщин этого города. Разумеется, я рискну ею и ради него. Генрих был в опасности. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ему.

Когда я попыталась толкнуть двери, их внушительный вес подался на меня — десятки рук нажали с другой стороны. Воскресная месса закончилась — было позже, чем я думала.

Я протиснулась в толпу, против течения, не желая ждать ни секунды. Многие ворчали, локти били меня по ребрам, но мне было плевать. Я пробиралась к золотистому свету, льющемуся сквозь три огромных окна в глубине апсиды. Под ними стоял Епископ, разговаривая с…

— Генрих?

Он выглядел в точности как всегда — черная сутана опрятна, волосы зачесаны назад, пусть и слегка растрепаны. Услышав мой голос, он обернулся с мягкой улыбкой, настолько безупречно свойственной ему, что у меня едва не подкосились колени от облегчения. Он кивнул Епископу и направился ко мне.

— Катарина. — Мое имя на его губах прозвучало привычно. — Что привело тебя в собор в это утро?

— Я… — Мой голос дрогнул. Что я могла сказать? Мне приснилось, как тебя поглотили тени. В лесу произошло нечто невозможное. — Я не могла уснуть.

— Снова кошмары? — Он подошел ближе, на его лице отразилось беспокойство. Утренний свет играл в его глазах — карих, безупречно карих, без малейшего следа той тьмы, что, как я видела, поглотила их.

— Да, — выдавила я.

— Возможно, это последствия излишнего увлечения майским вином прошлой ночью. — Он весело ухмыльнулся. — Кажется, в Послании к Ефесянам сказано, что лучше исполняться Духом, а не винным духом.

Это было так похоже на Генриха, что я едва не рассмеялась, или не расплакалась. А может, и то, и другое.

— Наш урок латыни, мы продолжим сегодня как обычно?

— Конечно. — Он слегка склонил голову. — А почему бы и нет?

Потому что прошлой ночью ты поцеловал меня. Потому что нечто, сотканное из теней, забрало тебя. Потому что я проснулась в своей постели, не помня, как шла домой.

— И правда, — ответила я.

Он протянул руку и коснулся моего плеча, желая утешить, по-пастырски. Его большой палец задел обнаженную кожу, которую не до конца скрывал воротник, и жар вспыхнул в моих венах.

— Ты кажешься встревоженной, — пробормотал он, под теплотой его голоса таилось что-то еще. — Возможно, сегодня тебе стоит отдохнуть вместо того, чтобы идти на уроки.

— Нет. — Слово вырвалось слишком резко. — То есть… нет, я в порядке. Просто устала.

Его рука опустилась, но медленно, пальцы скользнули вниз по моей руке так, что это могло показаться случайностью. Могло показаться — но я так не думала.

— Как пожелаешь. Тогда после Терции? Мы продолжим Послания к Коринфянам.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу. Он повернулся обратно к алтарю, и его тень удлинилась на полу. Почему мне показалось, что она тянется ко мне?

Когда я моргнула, это была просто обычная тень. Просто Генрих. Я покачала головой. Я сходила с ума.

— Катарина? — Он заговорил, не оборачиваясь. — Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно? Любую тяготу, любую… тревогу. Я здесь, чтобы направлять тебя.

Слова были правильными. Тон был правильным. Все было в точности так, как и должно быть.

Так почему же мое сердце бешено колотилось?

— Да, святой отец, — сказала я, используя его формальный титул, чтобы воздвигнуть между нами дистанцию. — Я знаю.

Он нахмурился, но в этом читалась привязанность, к которой я привыкла. Мягкость, которую он умудрялся сохранять, несмотря на ножи, что этот город приставлял со всех сторон.

— Хорошо. — На долю секунды я могла бы поклясться, что его зрачки расширились, несмотря на яркий утренний свет, сделав глаза еще темнее, еще жестче. Затем он моргнул, и они снова стали прежними. — Увидимся после Терции.

Что-то внутри меня требовало остаться, но пока мои ноги отказывались двигаться, я почувствовала на себе еще один взгляд. Я обернулась и увидела викария Фёрнера, который наблюдал за мной, как змея, и выбор был сделан за меня.

Я выбежала из собора, мое сердце все еще колотилось как барабан.

Потому что ничего не изменилось. Это был ночной кошмар. Все было нормально. Все было в точности так, как и всегда.

Если не считать привкуса пепла, оставшегося на моем языке.

Глава 9

Генрих

Я вернулся из собора, передав службу Терции брату Томасу. Сегодня у меня были собственные мольбы — те, что требовали уединения.

Кожаные ремни впивались в мою спину, каждый удар был молитвой, каждый рубец — стихом, написанным на языке покаяния. Я считал их на латыни — унус, дуо, трэс — но цифры больше ничего не значили. Десять ударов плетью, двадцать, тридцать. Боль перестала быть очищающей где-то на пятнадцатом ударе. Она превратилась в нечто совершенно иное. В то, чего я жаждал.

Тригинта кваттуор.

Кровь стекала по моему позвоночнику тонкими струйками, скапливаясь у пояса бриджей. В свете свечей моих личных покоев капли казались черными, словно я писал исповеди собственной плотью. Но в чем тут было исповедоваться? В том, что я поцеловал ее? В том, что сделал бы это снова? В том, что даже сейчас, с израненной в мясо спиной, все, о чем я мог думать, — это вкус ее губ?

Она моя.

Мысль пришла непрошеной, жестокой в своей уверенности. Я замер на замахе, плеть безвольно повисла в моей руке. Откуда взялось такое чувство собственничества? Я потратил два года, заботясь о Катарине. Моим долгом было обеспечивать ее духовное благополучие. Но это ведь всегда было ложью, не так ли?

Я выслушивал людскую ложь, людские грехи. В этом заключалась моя профессия. Поэтому я не мог скрыться от них, даже от своих собственных. Человек порочен, склонен ко греху. И я был мужчиной до мозга костей. С того самого первого мгновения, как я увидел ее, я узрел золотой свет Небес, и он был в ее улыбке.