Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 11

— Когда? — Мой голос прозвучал хрипло.

— Сегодня днем. Все прошло быстро.

Быстро. Как будто это имело значение. Как будто десять лет верной службы можно было перечеркнуть одним взмахом клинка.

— Вот почему вы отослали меня.

— Я хотела поберечь твои чувства. Я знала, что ты была… привязана к ней.

Я рассмеялась — глухо. Когда это преподобная матушка вообще считалась с моими чувствами? Я знала правду. Она испугалась. Испугалась того, что я могла бы сделать, окажись я здесь, когда она разрушила тот хрупкий мир, который я поддерживала в монастыре на протяжении десяти лет. Не монахиня, а тень. А что происходит с тенями, когда их выводят на свет? Они сгорают.

Я потерла горящие глаза основаниями ладоней. Когда я медленно поднялась, то услышала ее резкий вдох, сопровождаемый хрипом, который появлялся у нее каждую весну во время цветения растений. Гнев, раскаленный докрасна, запылал в моей груди. Мои ногти впились в ладони, когда он захлестнул меня. Я резко повернулась к ней и увидела, как ее глаза расширились, а белки стали совершенно белыми от страха.

Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.

Слезы защипали глаза, но в ушах эхом отдавались слова матери. Подави это. Держи себя в руках. Оставайся незаметной.

Не находя выхода, гнев погнал меня вперед. Я двигалась. Я бежала, не имея определенной цели. Я позволила ярости вытекать наружу, пока мои легкие тяжело вздымались, а между ребрами пульсировала острая боль, подобная кинжалу.

Я бежала, пока не выбилась из сил, согнувшись пополам, чтобы не упасть. Подо мной были каменные ступени, ведущие в нашу часовню. У меня не было цели, но мои ноги, казалось, всегда вели меня в одно и то же место — к нему.

Часовня была пуста и темна, если не считать единственной свечи, горевшей у алтаря. Я опустилась на колени на холодный камень, суставы уже ныли, но физическая боль была лучше, чем сосущая пустота в груди.

Десять лет. Десять лет утренних доек, рассказанных шепотом секретов, ее терпеливых карих глаз, наблюдавших, как я превращаюсь из напуганного ребенка в… кем бы я ни была теперь. Она была моим единственным истинным исповедником. Я рассказывала ей о каждой своей тревоге, о каждом грехе.

И они поглотили ее, как однажды поглотят и меня.

Я услышала шаги позади себя, но не обернулась.

— Я хочу помолиться в одиночестве.

— Катарина. — Голос Генриха был мягким. — Я слышал… о корове.

Еще один горький смешок вырвался у меня. Из его уст я услышала всю нелепость ситуации.

— Корова. Да. Всего лишь корова.

Он подошел ближе, его шерстяная сутана зашуршала, когда он сел на ступеньку рядом со мной. Не нависая надо мной, не беря на себя власть. Просто… присутствуя.

— Расскажи мне о ней.

— Зачем? — Слово прозвучало резко. — Чтобы вы могли напомнить мне, что у животных нет души? Что горевать по скотине глупо?

— Нет. — Его голос оставался ровным. — Чтобы ты могла должным образом почтить ее память.

Доброта в его тоне сломала что-то во мне.

— Она была старой. Бесполезной. Ее молоко почти иссякло. Было практично… — Мой голос сорвался. — Она доверяла мне. Каждое утро на протяжении десяти лет она доверяла мне, а меня даже не было рядом, когда они…

Потому что в этом и заключалась правда. Матушка Агнес боялась того, что я могла бы сделать, окажись я там, когда пришел мясник. Боялась, что я превращусь в какую-нибудь уродливую каргу или прокляну саму землю под собой. Но на самом деле я бы просто обняла ее. Я бы дала ей понять, что в свои последние мгновения она была не одна.

Тогда хлынули слезы, горячие и полные стыда. Я плакала из-за скотины, в то время как на площади каждую неделю жгли женщин. Но Лайбхен была чем-то постоянным, безопасным так, как никто другой.

Генрих долго молчал.

— Когда мне было двенадцать, у нас был пес. Бартоломью — ужасное имя для ужасного пса. Он кусал всех, кроме меня, воровал еду, лаял на пустое место. Но каждую ночь он спал у моей кровати. Однажды он исчез. Мой отец не особо расстроился, но я пошел его искать. — Он замолчал. — Я нашел его разорванным в клочья волками. Он защищал наше небольшое стадо овец.

Тогда я посмотрела на него, его глаза блестели от воспоминаний.

— Я похоронил его во фруктовом саду и никому не сказал. Отец сказал бы, что я слабак, раз плачу из-за животного. Но ведь горе не подчиняется правилам соразмерности, не так ли?

— Нет, — прошептала я. — Не подчиняется.

Какое-то время мы сидели в тишине. Затем Генрих поднялся, направляясь к исповедальне.

— Пойдем.

— Генрих…

— Не как твой священник. Просто… иногда в темноте легче говорить.

Я встала и вошла в исповедальню с противоположной стороны. Знакомый запах дерева и старого ладана окутал меня. Сквозь решетку я едва могла различить его профиль.

— Говори свободно, — пробормотал он. — Обо всем, что тебя тяготит.

С самого нашего знакомства он пытался заставить меня сделать это — быть с ним честной. Но я давным-давно усвоила, что ни одна исповедь не бывает безопасной. И все же, услышав его тихое дыхание, увидев сквозь решетку очертания его рук, печаль, ярость и одиночество, которые я изо всех сил старалась держать взаперти, вырвались из меня, словно наконец прорвало плотину.

— Я больше не знаю, во что верю. — Слова кубарем полетели в темноту. — Я читаю молитвы, посещаю мессу, но… я каждый день боюсь, что Бог оставил меня. Оставил этот город.

Генрих молчал, позволяя мне продолжить.

— И все же я ловлю себя на том, что молюсь. Каждую ночь. Я молюсь в надежде, что он меня услышит. Я прошу… — Я прижала ладони к глазам. Я не могла этого сказать — не вслух, не ему.

— Я здесь, чтобы слушать, Катарина, а не осуждать.

Эти желания давили на меня свинцовой тяжестью. Желание жить на свету. Предлагать свои знания без постоянного страха. Желание иметь нечто большее, чем поношенное платье и стоптанные туфли. Желание, чтобы он обнял меня и крепко прижал к себе, не как священник паству, а как мужчина женщину. Чтобы его губы раскрылись навстречу моим, чтобы почувствовать его жар вопреки этому проклятому холоду, который никогда не отступал, даже в разгар лета.

— Катарина. — В его голосе не было нетерпения. В нем никогда его не было. — Знаешь ли ты, что сделал Христос, когда к нему привели блудницу? Он сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень».

Я с трудом сглотнула.

— Но я не без греха, святой отец. В этом-то и проблема.

— Никто из нас. — Его голос был мягким, едва громче шепота. — И все же мы терзаем себя за то, что желаем вещей, которые делают нас людьми. Мы бичуем свои сердца за то, что смеем жаждать близости и цели. Церковь учит, что желание — враг святости, но иногда я задаюсь вопросом… — Он замолчал, и я услышала, как он переминается за решеткой.

— Каким вопросом?

— А что, если желание — это просто любовь, которая еще не нашла своего пристанища. Что, если хотеть — по-настоящему хотеть — это не грех, а компас, указывающий нам на то, для чего мы были созданы.

Мое сердце заколотилось о ребра.

— А чувство вины? Как быть с чувством вины, которое следует за каждым желанием?

— Чувство вины — это кандалы, Катарина, и Церковь стала весьма искусной в их ковке. — Он медленно выдохнул. — В этой будке я выслушал тысячу исповедей. Женщины, которые плачут, потому что испытали момент радости. Мужчины, которые наказывают себя за чувство сострадания. Дети — дети, — которые верят, что они прокляты, потому что пожелали сытого желудка или материнских объятий. — Его голос огрубел. — Ничего из этого не является Божьим замыслом.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил так откровенно.

— Вы не считаете желание грехом?

— Я считаю, что грех — это наблюдать за страданиями и ничего не делать, когда в твоих силах помочь. — Он выдержал паузу. — Я знаю, что Божью любовь можно найти не в Священном Писании и не за алтарями, а в сердцах и руках тех, кто служит другим.