Мастер и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 29

Его костяшки белеют, сжимая цепи.

— Я справлюсь.

Я смотрю на Меридей, но мое послание адресовано Дессину. Он должен понять. Достаточно одной неверной фразы — всего одной — и он потеряет контроль. Вулканический взрыв. Апокалипсис в этой психушке.

Меридей смеется.

— Посмотрим.

Мое единственное спасение сейчас — то, что я снова в своей комнате, в свежей одежде.

Белом больничном халате, пропахшем хлоркой и запахом немытого тела.

И самое главное — Меридей вынуждена покинуть меня, чтобы присутствовать на срочном собрании со священником и советом.

Дессин сделал это. Он выиграл нам время.

Я должна быть благодарна, но, честно говоря, ничто не вызывает у меня большего отвращения.

Время в этом месте — последнее, чего я хочу.

Я сплю почти весь день и всю ночь. Никто не приносит мне еды. Но мне все равно. Мысль о еде вызывает тошноту. По крайней мере, у меня есть раковина, из которой можно пить, пока они снова не решат предоставить мне базовые человеческие права.

На следующее утро меня будит бормотание старика. Сквозь мутные щелочки сонных глаз я вижу черную рясу с белым воротничком.

Розарий.

Священник.

Он размахивает крестом над моим телом, читая стихи из Библии.

Что ж, значит, так тому и быть. Дессин выполнил свою часть. Теперь моя очередь.

— Аминь, — говорит старик, склоняя голову. — Теперь можете сделать укол.

Когда он отходит от кровати, я замечаю широкие ладони, прижимающие мои плечи, а затем еще одну пару рук на лодыжках.

Меридей опускается на колени у моей постели с мерзкой, пугающей ухмылкой. Легкий подергивание ее тонких губ словно говорит: «Мне это понравится».

Она размахивает шприцем перед моим лицом, чтобы я точно поняла, что сейчас произойдет.

Что это?

«Теперь можете сделать укол».

— Что… — Но игла уже наполовину вонзается в шею. Я морщусь от острого жжения, которое остается под кожей, даже когда она вытаскивает шприц.

— Мы изгоним из тебя демонов, дитя, — громко заявляет священник.

Черт.

Дессину пришлось заявить, что причина моего безумия — одержимость.

Для чего этот укол? Разве есть вакцина от демонов?

— Добрая Меридей ввела тебе парочку вирусов, дитя. Когда твое тело будет бороться с ними, я молюсь, что оно изгонит и зло. Лихорадка выжжет его. Остается лишь надеяться, что она не убьет тебя в процессе.

Отлично. Значит, я умру от болезни.

Мне дико хочется спросить, каков процент успеха у этого метода, но я уверена, что это лишь приведет к новым «процедурам» в течение дня.

— Спасибо, отец, — бормочу я.

Они оставляют меня одну на несколько часов, и я начинаю подозревать, что мне ввели седативное, потому что мир вокруг становится мутным и нечетким. Я сплю так, будто мои веки весят тонну, а сны — дикие, туманные и бессвязные.

Холодная вода, выплеснутая на лицо и грудь, резко возвращает меня в сознание.

Ну, как бы.

Я вялая и дезориентированная. Но я снова узнаю священника, склонившегося надо мной с сомнительным выражением лица.

Легким взмахом костлявого запястья он выплескивает на меня еще одну порцию воды.

Я вздрагиваю от температуры — она ледяная, словно град.

Меридей кладет руку мне на лоб.

— Она горит, отец.

Правда?

Мои ноги трутся друг о друга, пытаясь создать трение под простыней. Я бы отдала что угодно за большой пушистый плед из особняка Аурика.

Нет… Я бы отдала всё, чтобы оказаться в объятиях Кейна. Он всегда такой теплый.

Гуляющая печка рядом.

Должно быть, у меня жар, потому что во рту горько и жарко, а глаза пульсируют.

Но остальное тело ледяное.

Дрожь проникает в самую глубину. Органы тяжелые и ноющие. Мышцы, конечности и суставы будто избиты.

Тихое, жестокое избиение.

Еще один ледяной всплеск воды.

Я стону.

Но священник продолжает:

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится… — Голоса вокруг звучат так, будто доносятся из-под воды, плескаясь о мои уши, усиливая пульсирующую боль под черепом. — …говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю.

Я погружаюсь в пучину, уносясь прочь от священника и его ледяной воды, от наблюдающих людей, от запаха хлорки и стен подвала.

Это похоже на парение на листе, оторвавшемся от дерева, кружащем в потоке ветра.

И я позволяю ему нести меня.

Вверх.

Вверх.

Вверх…

Подальше от этой могилы.

Я не умру здесь.

Нет, не в заточении.

Я предпочту уйти куда-нибудь под деревья.

Да.

Кажется, я так и сделаю.

Улечу.

И вот я лечу.

Парю над лугом, окруженная длинными, цветущими глициниями.

Мне хочется приземлиться.

Растянуться в траве, позвать Дайшека…

— Открой глаза, дитя! — Резкий приказ. Старый, хриплый, дрожащий. — Не позволяй дьяволу увести тебя!

На этом этапе я могу либо смеяться, либо плакать.

Если бы дьявол и заманивал меня куда-то, то это было бы здесь, в этой кровати.

А не на красивый луг.

— Я хочу его видеть. — Мои слова выходят вялыми и невнятными.

По крайней мере, кажется, что это сказала я.

Это звучало как мой голос.

Меридей смеется.

— Уверена, он бы тоже попросил тебя, если бы его прямо сейчас не топили раз за разом.

Момент ясности.

Дессин.

Имитация утопления.

— Тебе повезло. Другой священник пытается вымыть из него демонов.

Боже.

Что не так с этими людьми?

Желудок сжимается при мысли о нем, задыхающемся.

На коленях. Бьющемся о стенки ванны.

Моя голова бессильно падает на край кровати, и меня рвет.

Громкий всплеск желчи и воды растекается по полу.

Священник отпрыгивает, шокированный внезапным извержением.

— Это работает! — объявляет он с победной интонацией.

Но я должна сказать:

— Нет… Мне нужно поговорить с… — Я на мгновение отключаюсь, но новый всплеск воды и громкое чтение молитв возвращают меня в реальность. — Иудой.

Меридей фыркает — мокрый, задыхающийся звук.

— И с чего ты взяла, что он захочет говорить с тобой? С предательницей? Шлюхой? Бесноватой?

— Не дразни ее! — резко обрывает священник.

Ее.

Теперь я «оно», да?

— Иуда, — повторяю я, на этот раз громче.

— Раз уж ты так мило попросила… — Ее голос слишком мягкий. Слишком сладкий. — Я позабочусь о том, чтобы он никогда не переступил порог этой комнаты. Потому что, похоже, я получаю то, чего хотела. Раз священник теперь контролирует твое «лечение», смертный приговор отменяется. — Я бешено дрожу под простыней, гремя цепями на коленях. — А значит… у меня будет больше времени для игр.

20. Двойные процедуры

Мне не дают дней на восстановление.

Несмотря на жар, озноб, рвоту, диарею и ломоту в теле… Со мной обращаются так, будто мое тело неуязвимо. В полубредовом состоянии слабости меня вытаскивают из кровати, колени скребутся по клетчатому полу, пока двое санитаров тащат меня на очередную процедуру.

Если бы во мне еще что-то оставалось, меня бы снова вырвало. Но нет. Я — пустой сосуд. И это только второй день.

Мои локти зажаты в мертвых захватах, меня тащат, как старую, никому не нужную куклу. Марионетку, потерявшую свои нити. Поношенную, винтажную марионетку.

Живот сводит судорогой, и я дрожу от ледяного сквозняка в воздухе. Ничто на свете не сделало бы меня счастливее, чем возвращение в постель. Мне даже все равно, если бы они не кормили меня. Но здесь так холодно…

Дверь процедурной распахивается, и я с трудом поднимаю голову, боясь увидеть, что меня ждет.

Нет.

Пара затененных глаз останавливается на мне. В этом газовом свете они — дымчато-орехового оттенка. Дессин пристегнут к наклонному столу, приподнятому достаточно, чтобы он мог смотреть на меня, не поднимая головы.