Пешка и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 52

Снова качаю головой.

Дессин обнимает меня.

— Ты сможешь. Ты можешь закончить. Скажи, что ты нашла, — умоляет он с неподдельной эмоцией в голосе.

За его спиной потрескивает костёр.

— Пока я бегала по дому в поисках, то знала — глубоко внутри знала, где она. Но я была… в ужасе. Не хотела видеть, в каком состоянии её психика за те минуты, пока меня не было. Дверь шкафа в комнате нашей матери — то место, где Скарлетт запирали в детстве. Это было страшное место для нее. Но дверь была закрыта. Я почувствовала зловещее присутствие в той комнате, когда открывала её. И…

Дессин кивает.

— Ты почти у цели, — говорит он.

— Она висела! — Рыдания вырываются из груди. Слёзы наполняют глаза и ручьями стекают по щекам. — Её тело раскачивалось взад-вперёд. Моя Скарлетт… повесилась в шкафу, где её держали в заточении. Свежие слёзы ещё блестели на её щеках. Её шея была цвета сливы и вытянута — вид был ужасающим. Я была в шоке. Не могла дышать. Но затем увидела записку на полу перед её ногами. Свежие чернила гласили: «Я всё ещё люблю тебя.»

Рыдания сотрясают моё тело в его крепких объятиях до самых костей.

Моя стеклянная оболочка разлетелась на осколки.

— И на этом всё закончилось для меня. Я сломалась. Потеряла всю волю к жизни и подожгла дом. Я держала её безжизненную руку, пока мой мир горел за неё. Моё единственное сожаление — что не сохранила записку. Меня вытащили из огня и бросили на обочине за мгновение до прибытия помощи. Я очнулась и увидела наш дом, превратившийся в пепел. Это был и навсегда останется худшим днём в моей жизни.

Дессин продолжает держать меня близко, его руки плотно обхватывают моё тело, будто я могу исчезнуть. Улететь.

Я не хочу, чтобы он отпускал.

Его объятия — самое большое утешение, которое я когда-либо знала.

Его руки сделали произнесение этой трагедии вслух терпимым.

Проговорив это ему, я снова вижу в голове эскиз марионетки, пробивающийся сквозь горе, как землетрясение, разрывающее землю.

— Думаешь, поэтому я рисую марионетку? Почему рисую верёвки вокруг конечностей? Чтобы не сойти с ума? — Мои слова льются через его плечо, сдавленные и прерывистые.

Его брови сдвигаются.

— Ты рисуешь марионетку?

— Почти каждый день. Рисую, когда думаю о ней. Рисую, когда мне больно.

— Думаю, марионетка была твоим способом справиться. Так твой разум превращал трагическую смерть во что-то безобидное. Куклу на верёвочках. — Он откашливается, крепче прижимая меня. — Скайленна, винить себя в её смерти — значит оскорблять её память. Скарлетт было бы больно знать, что ты страдаешь от этого каждый день. Ты не виновата. Она была на грани смерти годами. Ты поддерживала её своей любовью. Но, к сожалению, она была сломлена слишком долго. Ты ничего не могла изменить. — Дессин говорит каждое слово как факт. Без вопросов. Без сомнений.

— Ты говоришь о ней, будто знал её.

Медленно отстраняюсь.

— Я знаю то, что увидел через тебя.

Кратковременная волна дежавю накрывает меня.

Я смотрю в его глаза с любопытством, будто в хрустальном шаре разматывается лента секретов.

— Спасибо. — Вытираю глаза. — Эта правда сжигала меня заживо. Будто я так и не выбралась из того огня.

Он кивает.

— Я не позволил бы тебе гореть одной.

И это заставляет меня снова броситься в его объятия, позволяя держать меня крепко, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его сладкий аромат, молясь, чтобы он никогда не отпускал.

Он прижимает губы и нос к моим мокрым волосам, глубоко вдыхает, сжимает пальцы на моей талии, будто меня вот-вот вырвут у него.

— Посмотри вверх, — тихо шепчет он.

Глаза поднимаются к ночному небу, сверкающему миллионами алмазов в темноте.

И мой мир больше не кажется значительным там, где мы стоим под этими мерцающими огнями. Ослепительной картой звёзд.

— Здесь они ярче, — говорит он, всё ещё крепко держа меня. — Каково это — стоять под ними?

— Как дома. — Я улыбаюсь.

53

София и Артур

Он делает вдох, собираясь с мыслями.

— Я не рассказывал тебе, как появился в этом теле… из опасения, что предыдущий житель вернёт контроль. Видишь ли, это воспоминание повлияло на многие его решения и всегда погружало его в глубокую депрессию. Но сейчас, думаю, оно его не спровоцирует. Ему нужно было сначала услышать твою историю.

Почему мою? Что моя история могла для него значить?

Он усаживает меня рядом у костра.

— Когда предыдущему хосту было совсем мало лет, его семья стала жертвой жестокого нападения. У него была мать. Кажется, ты спрашивала её имя. София была невероятно умна и безмерно добра, прямо как ты. Она всегда ставила детей на первое место. Даже когда была заперта с жестоким мужем, она защищала их от правды… Но даже она не смогла остановить то, что должно было случиться. — Дессин позволяет мне переплести пальцы с его рукой. — А ещё у него был младший брат. Его звали Артур. — Произнося это имя, пропитанное невинностью, Дессин морщится, поднимая подбородок и глядя на воду.

Это имя имеет вес.

Оно было укрыто и сберегаемо предыдущим хостом, но даже его произнесение вслух причиняет боль.

— Артур хотел быть похожим на старшего брата, ходил за ним по пятам, когда тот играл на улице. Он был его тенью… И просто хотел быть включённым.

В воображении я вижу мальчика в очках и с ямочками, следующего за Дессином сквозь деревья, размахивающего веткой, будто это стальной клинок.

Вижу восхищение в его больших карих глазах, когда он наблюдает, как брат залезает на дерево, желая быть таким же, когда вырастет.

— Артур… он был похож на их мать. В нём не было ни капли зла. Он был настолько добрым, что когда его старший брат делал что-то плохое, Артур брал вину на себя, принимал наказание. А потом они играли вместе в лесу, сражались с монстрами, строили форты и лазили по деревьям. Такова была их жизнь. Для них это был рай. — Его голос затихает, пока он перебирает лучшие воспоминания этого тела.

Это затишье перед бурей, и моё сердце готовится разбиться снова, ведь я только начала влюбляться в образ этого маленького брата, Артура.

— Предыдущему жителю было шесть лет, когда они ворвались в его дом. Шесть лет, когда шестеро мужчин забрали у него всё. Он зашёл с улицы и увидел свою мать, Софию, привязанную к кухонному столу. С неё сорвали одежду, и кровь… Не настолько много, чтобы означать скорую смерть, но достаточно, чтобы навсегда поселиться у него в животе. — Он делает резкий выдох.

Дессин сам отстранён от этой истории, как друг, рассказывающий о чужой трагедии. Его там не было, он этого не видел, но знает, как это повлияло на его друга.

Именно это читается в его выражении.

— Двое мужчин связали мальчику руки за спиной и привязали к деревянному стулу. Примерно три с половиной часа он смотрел, как эти шестеро варваров насиловали Софию. Они насиловали её по очереди, пока она не могла сопротивляться. И он был вынужден смотреть. Вынужден принять эти действия в свой разум, где они выжгут мозг, как яд. Он кричал, дёргался, пытался вырваться. Умолял их остановиться. Но насилие только усиливалось.

Он смотрит на меня краем глаза, замечая слёзы.

Я шмыгаю носом, яростно моргаю.

— Я справлюсь, — говорю я с новой силой.

Не позволю ему нести это в одиночку.

И он продолжает.

— Они мучили её кухонными принадлежностями. Разжимали ей рот, чтобы протолкнуть себя в горло, пока она не начинала давиться рвотой. Мальчик сидел в собственных испражнениях, пока крики матери жгли уши. Ей было неважно, что они делали с ней. Нет, когда она кричала, то умоляла увести его, чтобы он не видел. Но мужчины были изобретательны. Они включали его в решения — в какую часть тела матери войти следующей. Она боролась так отчаянно, что когда силы кончились, слюна свисала с её рта, пока она отделялась от реальности. Мальчик пытался сделать то же, но видел только кровь и жидкости, вытекающие из неё. А когда закрывал глаза или отворачивался, они делали что-то, заставлявшее её кричать от боли, вынуждая снова смотреть.