Пешка и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 40

Мне не нужно думать. Я уверенно киваю.

— Тогда вот сделка. Ты остаёшься со мной сегодня, не связываясь с Ауриком. И я расскажу тебе то, о чём ты так жаждешь знать.

Один за другим, каждый мускул в моём теле каменеет.

— Если я останусь, ты расскажешь мне часть своей истории, которая сделала тебя тем, кто ты есть?

Я даже дышать нормально не могу. Ошеломлена, в полном неверии.

Что бы ни случилось с ним все те годы назад, что сделало его таким, я узнаю первой.

Он кивает.

Мне даже не нужно думать. Я встречусь с Ауриком после и приму последствия.

По крайней мере, я смогу ему противостоять, зная, что оно того стоило.

Я хочу знать, что в душе Дессина, больше всего на свете.

Хочу знать предыдущего хозяина.

Хочу знать его имя.

Хочу знать жизнь, которая была у него до этой маски Дессина.

— Если ты расскажешь мне часть своей истории, я расскажу часть своей.

Я замираю.

— Я уже рассказала тебе всё, что можно знать.

Он качает головой.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне то, что не говорила никому. — Он сужается глаза. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что с тобой случилось. Расскажи мне о своём отце. Я знаю, что есть гораздо более мрачная история, которой ты можешь поделиться. Я не буду просить этого сейчас. Но я спрошу про твоего отца.

Я слабо вдыхаю.

— Дессин, я не…

Он берёт мою руку в свою.

— Я расскажу, только если расскажешь ты.

Мы смотрим друг на друга, ожидая, кто уступит или подтверждая, что никто не сдастся.

Я моргаю первой и отвожу взгляд.

— Хорошо.

Неустойчивый поток воздуха наполняет грудь и так же быстро вырывается наружу.

Я хранила эти воспоминания в тюрьме — они были заперты, скованы, заморожены во времени и пространстве, чтобы не причинять вреда.

Я собиралась держать их там всю жизнь.

43

Человек внутри зверя

— Я весь внимание, — тихо говорит он.

И с этими тремя словами, висящими в воздухе, я выпускаю нескольких демонов одним выдохом.

Я рассказываю Дессину о том дне, когда мой отец вернулся домой с кровью, стекающей по виску. О том, как что-то изменилось. Как искорка заботы в его глазах сменилась туманом — густым и мутным, окутавшим его бледно-зелёные глаза.

Я объясняю, как моё шестилетнее тело сбросили с лестницы, как я кубарем скатилась вниз, пока не ударилась о пол подвала, услышав глухой хруст, заглушённый кожей и кровью, когда моя рука сломалась, смягчая падение.

Три долгих тёмных дня, проведённых в том холодном, пыльном пространстве, навсегда останутся в моей памяти. Вспышки: капающая вода из протекающей трубы в углу, ощущение булыжника под моей маленькой ладонью.

Он впадал в ярость, сжигал мои куклы и бросал их пепел вниз по лестнице, чтобы дразнить меня тем, что сделал.

— Что стало причиной всего этого? — спрашивает Дессин.

— Я никогда не знала наверняка. Один день он был хорошим отцом, а на следующий — больным, садистом… чудовищем. — Я содрогаюсь при воспоминаниях о его издевательствах. — Когда он начал пить, стало хуже. Однажды я попыталась спрятать его алкоголь — закопала во дворе, пока его не было. Когда он понял, что это сделала я, он избил меня и запер в подвале без единой тряпки на теле. Прошло больше недели, прежде чем он выпустил меня.

Я поправляю край платья, которое задирается, пока говорю. Дессин замечает мои движения, срывает простыню с кровати и накидывает её на мои ноги.

— И ты никогда не пыталась сбежать?

— Нет. По крайней мере, не припоминаю. — Я пожимаю плечами. — Он был моим отцом. Я не хотела его терять. Каким бы ужасным он ни был, я всё равно любила его.

Дессин не кивает. Не моргает. Он просто размыкает губы и тихо выдыхает.

Потом опускает голову, смотрит на меня сверкающими глазами — и в этот момент одна из камер тюрьмы в моей голове открывается, и заключённые вырываются наружу.

Я рассказываю, как он заставил меня выпить четверть бутылки виски — могло быть и больше, но мне было всего восемь, и мой организм просто не выдержал.

И хотя алкоголь обжёг горло, скрутил желудок и оставил моё тело корчащимся на ковре в пьяном, одурманенном, тошнотворном состоянии…

Я всё равно любила его.

Когда мне исполнилось одиннадцать, у него стали появляться проблески рассудка, как солнечные лучи сквозь щели в шторах. Он смотрел на меня так, будто не видел годами, и говорил, что пытается бороться, но недостаточно силён.

Во время некоторых своих тирад он обвинял меня в том, что мама ушла. Говорил, что она была единственной женщиной, которую он любил, и что сейчас ей, наверное, ещё хуже, чем ему.

«Всё из-за тебя», — говорил он.

— Когда мне исполнилось пятнадцать, он достиг пика жестокости и избил меня до полусмерти. Но кто-то — так и не выяснили, кто — спас меня и перерезал ему горло его же ножом. Я очнулась в «Выживале» с разорванной памятью и долгим путём к восстановлению.

Он хмурится, но остаётся безмолвным.

В голову приходит мысль, и по телу пробегает лёгкий разряд адреналина.

— Ты знал, — бросаю я ему. — Ты знал всё. Ты намекал, что знаешь. Но зачем тогда ты хотел, чтобы я сама рассказала тебе об отце?

Он поднимает подбородок, почесывает левую сторону челюсти.

— Я хотел, чтобы ты рассказала, потому что доверяешь мне.

Он моргает, затем снова смотрит мне в глаза.

— Почему для тебя так важно, доверяю я тебе или нет?

Он вздыхает.

— Это неважно. Но мне нужно было знать, доверяешь ли.

— Это не объясняет, как ты уже знал.

— Ты права. Не объясняет. — Он слегка усмехается. — И есть детали в твоей версии этой истории, которых я не знал.

— Неважно. Я больше никогда не буду делиться этими воспоминаниями.

Я стискиваю зубы, двигаю ими из стороны в сторону, чтобы сдержать слёзы, жгущие глаза.

Глотаю ком в горле.

Почему он должен дразнить меня правдой таким образом?

Я поделилась частью себя, которая была за решёткой в моём сознании. Для этого потребовалась бы армия, но он выманил это спокойным голосом и тёплым взглядом.

— И почему, как ты думаешь, это так?

Я колеблюсь.

— Все стали бы смотреть на меня иначе. Видели бы повреждённой, сломанной, как куклу без конечностей или глаза.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоить дрожь в голосе.

Это из-за того, как он смотрит на меня. Как всегда смотрит.

Не так, будто я игрушка, в которую он больше не хочет играть.

И это провоцирует слёзы, которые отчаянно рвутся наружу.

— Но ты, кажется, не шокирован. Смотришь на меня, как всегда.

Он выпрямляется.

— А как я на тебя смотрю?

В его глазах мерцает забава.

— Ты смотришь на меня так, будто хочешь защитить. Будто хочешь уберечь, — бормочу я, не уверенная в своей оценке, потому что, честно говоря, было бы стыдно ошибиться.

Его взгляд вызывает поток мурашек по спине.

В комнате повисает тишина.

Он выглядит так, будто хочет что-то сказать, но не может. Или не хочет. Или что-то внутри не позволяет.

Он складывает руки.

— То, что я сейчас скажу… поставит тебя в опасность уже одним фактом, что ты это знаешь. Я ожидаю, что это останется между нами, так же, как твои тайны останутся между нами.

Я склоняю голову в знак понимания.

Но мне хочется трясти его за плечи, благодарить, кричать во весь голос — ты даже не представляешь, как сильно я хотела это услышать.

— Ходят слухи, что Демехнеф ищет меня. То, что я такой из-за нашего правительства, отчасти правда. С шести до семнадцати меня тренировали так, как никто и никогда не тренировался — для войны против Вексамена. Намерения Демехнефа стали ясны, когда они обнаружили, что вооружённые силы Вексамена значительно превосходят наши. На каждого нашего солдата у них — сотня. Но есть несколько факторов, которые мешают их армиям полностью вторгнуться в нашу страну. Во-первых, наши технологии и оружие превосходят их собственные. Во-вторых, тысячи миль лесов, окружающих наши города, слишком опасны для пересечения.