Пешка и марионетка (ЛП) - Секер Бренди Элис - Страница 32

— Я не могу тебе этого сказать.

— Конечно, не можешь. — Сжимаю воздух между нами, будто это его голова. — Потому что ты не мой друг. Друзья не играют в такие игры.

Он делает шаг вперёд, слегка наклоняя голову, будто предупреждая: осторожнее со словами.

— А откуда тебе знать, как ведут себя друзья? Два самых близких тебе человека издевались над тобой! — Его голос — как глухой гул из центра земли, одновременно рычание льва. И он пронзает моё сердце, резко и быстро, как игла, протягивающая нить.

Я отступаю к двери, слёзы жгут ткани за глазами.

Ты прав. У меня никогда не было настоящего друга, Дессин. Откуда мне знать?

Как жалко я, наверное, выгляжу в его глазах. Вдруг в морщинах его лба появляется сожаление, он делает шаг вперёд, тянется ко мне с жалостью — и этого достаточно, чтобы я ушла, выскользнув из его комнаты, как призрак, блуждающий по этим стенам.

Одинокая девочка, которая никогда не знала настоящей дружбы.

Та, что принимает насилие вместо добрых слов.

Та, что собирает унизительные замечания вместо объятий.

Ты ведь меня уже разгадал, да, Дессин?

36

Изоляционная камера

У меня есть немного времени перед демонстрацией нового метода лечения.

Чтобы сдержать слёзы и не показать их другим конформистам, шатающимся по коридорам, я заскакиваю в палату Чекисса. Как только он видит меня, одного взгляда ему достаточно, чтобы понять — горе взяло меня в заложники.

Он мягко похлопывает по свободному месту рядом с собой на кровати, и его глаза становятся мягкими, как у заботливого отца. Он протягивает руку, чтобы я взяла её. И мы сидим так, без слов, без любезностей, уставившись в стену, наблюдая, как мерцают светильники.

Дессин показал мне сегодня уродливую правду, Чекисс.

Мне хочется рассказать ему, что случилось — не только с Дессином, но и как со мной обращается Аурик. Но история слишком длинная, и у меня нет сил даже услышать её из своих уст.

В новой процедурной собралось около пятнадцати человек. Комната такого же размера, как и остальные, но без кафельного пола. Больше всего она похожа на палаты пациентов, если не считать один огромный, бросающийся в глаза объект посередине.

Меридей стоит перед группой, пытаясь заткнуть трёх девушек слева от меня, которые наперебой гадают, что это за новый метод, который внедрят для «коррекции несоответствий» у пациентов.

— Я подожду, пока вы закончите перебивать, — рявкает она на самых шумных. Группа замолкает, и она продолжает: — Вы все слышали слухи о новом методе лечения для тех, кому нужна… коррекция. Это правда. Сьюзиас показала его мне несколько дней назад и объяснил протокол.

Меридей сдёргивает чёрную простыню с объекта позади неё, открывая что-то вроде металлического гроба. Меня бросает в дрожь от одной мысли, для чего это нужно.

— Это изоляционная камера. Она используется, чтобы держать пациента в изоляции как минимум восемь часов. Она настолько плотно закрыта, что внутри абсолютная темнота. Это лишит их зрения полностью. Сбоку будет трубка для подачи кислорода.

— И всё? — рыжеволосая санитарка недоверчиво хмыкает. — Они просто сидят в темноте?

— Если ты не даёшь мне закончить, предлагаю тебе уйти, — Меридей краснеет от злости.

Санитарка нехотя машет рукой, разрешая продолжать.

— Через кислородную трубку также подаётся новый газ, который вызывает у пациента галлюцинации. Но не просто галлюцинации — этот газ воздействует на гиппокамп (часть мозга, отвечающую за память) и амигдалу (добавляющую страх и ужас). Это, без сомнения, создаст условный рефлекс: пациенты будут бояться вас и, следовательно, делать всё, что вы скажете. Не могу сказать, откуда я это знаю, но надёжный источник сообщил мне, что этот препарат доставлен прямиком из Демехнефа.

Меридей самодовольно улыбается, скрещивает руки и ждёт восторженной реакции.

— Для особо буйных предусмотрены смирительные рубашки, чтобы они не навредили себе в камере.

Я слышу возгласы «наконец-то» и «невероятно». Оглядываю комнату в ужасе. Как так много людей не видят в этом ничего плохого? Неужели я действительно единственная?

Ловлю на себе взгляд Меридей.

— Мне нужен доброволец для демонстрации, — объявляет она поверх возбуждённых голосов.

Несколько рук поднимаются, но её взгляд прикован ко мне. Она кивает двум санитарам по бокам, и чьи-то руки толкают меня вперёд.

Инстинктивно я отшатываюсь, сопротивляясь, как если бы пыталась устоять против морской волны. Кожа горит изнутри, и я качаю головой, но десятки глаз ждут моего подчинения.

Нет.

Но они кивают, подбадривая, и меня подталкивают к Меридей.

— Я не выношу замкнутых пространств, — тихо говорю я.

Наверняка она понимает. В конце концов, она уже пыталась отравить меня. Разве этого недостаточно, чтобы утолить её жажду причинять мне боль?

— Подай пример остальным, — её улыбка становится ещё шире. — Это всего лишь демонстрация.

Однажды, в шутку, я заперла Скарлетт в гардеробе после того, как она сунула мой нос в черничный пирог. Мы веселились, бегали по дому с липким синим соусом в волосах, догоняя друг друга. Но я совершила ошибку — не знала всех деталей её травмы, не знала, какие призраки скрывались за дверцей каждого шкафа.

Я обманом заставила её думать, что я в шкафу, а когда она открыла дверь — толкнула её внутрь.

Я никогда не слышала такого крика.

Её отбросило назад, в семь лет, когда она лежала в собственных испражнениях, грызя гипсокартон в шкафу спальни нашей матери, чтобы выжить.

Её припадок был чудовищным.

Когда я поняла, что её паника реальна, я открыла дверь, но было слишком поздно. Те одну, две, три секунды, в которые ей пришлось пережить кошмар заново, хватило, чтобы вызвать неделю ночных кошмаров — рыданий в углу и разрушительных вспышек ярости.

Что будет со мной, если мне придётся пережить свою травму снова?

— Помогите ей залезть, — командует Белинда за моей спиной.

Но прежде чем я успеваю возразить, два санитара подхватывают меня под локти и подносят к камере.

— Нет, я не могу! — мой голос срывается от ужаса.

Я смотрю вниз, на открытый металлический ящик, и живот сводит, будто я снова выпила отравленный чай.

Три девушки встают на цыпочки, чтобы заглянуть в маленькое окошко.

Боже. Нет. Нет. Пожалуйста.

Я не могу остаться в темноте.

— Опустите меня! — вырывается у меня сдавленный крик.

Воздух рвётся в лёгкие и вырывается обратно. Паника прокатывается по телу, впиваясь в рёбра, разливаясь по груди, как туннель, по которому циркулирует вся негативная энергия мира.

Несмотря на то, что я цепенею, зависнув над камерой, взгляды толпы полны предвкушения. Они ждут моего уничтожения.

— Пожалуйста, не надо! — я кричу, когда меня опускают в металлический гроб.

Моторные функции включаются, руки и ноги бьются впустую. Кровь приливает к лицу, волосы горят, как будто внутри меня полыхает печь.

Я падаю на металлическое дно, спина прижимается к холодной поверхности.

Я готовлюсь к припадку, к эпилептическому шоку, к аневризме, которая разорвёт мой мозг и избавит от этого навсегда.

— Вали её! — хрипит санитар.

— Я сказала нет! — мой крик теперь как вопль ведьмы на костре.

Слёзы прорываются сквозь плотину.

Кто-нибудь должен услышать меня! Сьюзиас? Иудас?

— Как только вы закроете дверь… — продолжает Меридей.

— Нет! — я задыхаюсь, слёзы текут по щекам.

Я поднимаю руки, чтобы не дать крышке захлопнуться, но санитары всем весом давят на неё.

Тьма.

Я моргаю снова и снова, но света нет.

— Выпустите меня, пожалуйста!

Но я вдруг уверена, что в лёгких не осталось воздуха. Уверена, что это кошмар.