Вскормленная - Бродер Мелисса - Страница 40

Потрогала голову руками. Отметила, что теперь кожа головы ощущается ближе. И приятно было, что теперь я себя хоть так могу утешить, кожа к коже, близко-близко.

Я долго еще почесывала голову и плакала. Потом встала, подошла к зеркалу, распушила волосы – то, что от них осталось, отводя их то вперед, то назад. Так было лучше – нарочно растрепанные, а не замершие жестко под гелем, как оставил их парень-с-вырезом. Даже, наверное, симпатично вышло. И классно было, когда я их зачесала направо и растрепала слева и сзади. Повторение прически серфера, когда я все волосы сбросила вперед и растрепала спереди.

– Панкуха, – сказала я вслух, сама себе показала палец и послала воздушный поцелуй.

В животе ощущалась пустота, там что-то попискивало, будто плакало. Я позвонила в закусочную на нашей улице, сляпанную под пятидесятые, и заказала сыр на гриле, жареную картошку, шоколадный милкшейк и диет-колу. Заказывая, продолжала играть волосами перед зеркалом.

– И что мы думаем? – спросила я глиняную фигурку.

Она молчала.

– Что с тебя толку? – сказала я ей.

И все же я ее взяла с собой на улицу. Шла по улице, а она болталась у меня в руке – девочка несет своего любимого пупсика. Люди на меня оглядывались. Интересно: это из-за новой стрижки, или у меня глаза заплаканы, или в руке зажата разноцветная глиняная фигурка?

А одобряют ли они мой вид, мне было плевать. Глава шестьдесят шестая

– Рэйчел, черт побери! – сказал Офер, увидев мои волосы.

Не знаю, было это «черт побери» в хорошем смысле или в плохом, но, кажется, все же в плохом. Тем не менее он быстро взял себя в руки. Я видела, как он себя мысленно выпорол, видимо, вспомнив выражение «бодишейминг».

– Я вижу, ты постриглась, – начал он снова. – Выглядит – мощно! Вот приятно смотреть, как ты сама делаешь себя сильнее.

«Заткнулся бы ты к хренам», – подумала я.

– Угу, – согласилась я, заталкивая глиняную фигурку к себе под кресло. – Мощное ощущение.

Фигурку я привезла с собой в офис и держала на коленях, трогая левой рукой, пока печатала правой. Сейчас я чувствовала свою с ней соединенность – как ребенок с любимым одеяльцем, или как некоторые люди говорят, что с кристаллом сроднились. Прикасаясь к фигурке, я чувствовала, что могу удержаться от слез.

НОР-Эндрю про мои волосы ничего прямо не сказал. Но я видела, что несколько очков у него заработала: стала выглядеть больше «инди», наверное.

– Видела когда-нибудь «Лососевое варенье»? – спросил он. – Датский, про молодежное движение в семидесятых. Смотрел в этот уик-энд. Трагикомическое исследование порнографии, меланхолии и националистического конформизма.

Тут подошла Ана.

– Рэйчел! Что ты сотворила со своими волосами?

Она издала звук, похожий на козлиный смешок.

– Отрезала, – бросила я небрежно.

– Вижу. Вид такой… достаточно интересный.

– Чем же? – спросила я.

Она подошла ближе к моему столу:

– Ты немножко похожа на… ну, с этими волосами и с костюмом, ты получаешься похожа… – она запнулась, потом договорила шепотом: – На лесбиянку.

Я промолчала.

– Не то чтобы это плохо. Но то ли это, чего ты хотела?

Мне жаль было, что я не могу заплакать, пожаловаться. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, утешила, усадила к себе на колено и покачала, прижимая к пышной груди, погрузила в этот белый цветочный аромат. Мне хотелось доброты, мудрости, бесконечного понимания. Чтобы меня помамкала женщина, которая только ко мне добра. То есть чтобы она была совсем не та женщина, которой она является.

Глава шестьдесят седьмая

– Меня вполне устраивает уклоняться от близости, если близится моя смерть, – сказала я в микрофон.

Вернулась я в «Это шоу – отстой» в попытке добыть себе капельку серотонина на выпавшем мне пути природных катастроф. Шоу теперь происходило два вечера в неделю, и в мое отсутствие меня загнали в нижний, средовый слот. Я надеялась, что, если смогу реально остановить конкретно на меня ползущий пласт оползня, меня могут повысить обратно до четвергового. Учитывая, как я сейчас себя чувствовала, я много чего могла сказать о гибели или уничтожении.

– Кто-нибудь еще тут надеется на быструю безболезненную смерть? – спросила я.

Очень мало кто среагировал. Быстрая и безболезненная смерть в популярности уступала вопросам, действительно ли человек приехал с Восточного побережья.

– По-моему, так это безобразие, когда злые люди умирают мирно и во сне, а хорошие люди страдают много лет, – говорила я. – Это как, типа, проверь свои привилегии смерти.

– Проверь свои привилегии смерти! – выкрикнул кто-то с места.

Это был Джейс.

Потом он нашел меня у стойки. Я пила пиво, обычный «Гиннесс» – даже не легкое, когда он хлопнул меня по плечу.

– А, привет, – сказала я.

– Ты сегодня классно выступала, – сказал он. – Такой я тебя еще не видел.

– Спасибо, но это была не я. Всего лишь почти-я.

– Как это?

– Неважно. Не ожидала тебя здесь увидеть. Я думала, ты на съемках второго сезона, в Ванкувере.

– Лиама ввели в кому.

– Сочувствую.

– Ничего, все путем. На два эпизода. Когда это ты постриглась?

– Пару дней назад.

– Классно, мне нравится. У тебя вид реально резкий, или как-то так…

– Что ж, спасибо.

– Нет, я серьезно, отлично выглядишь. И совсем по-другому. Вероятно, такая у тебя эстетика души.

– Чего?

– Термин моего временного коуча. Когда твой внешний вид и душа согласованы.

– О как.

– Типа вот этого. – Он показал на свой кожаный пиджак и четки. – У меня вот эстетика души такая.

– Угу.

– Конечно, моя стилистка пытается меня переформатировать. Она думает, что я должен выглядеть больше в стиле девяностых, как отзвук раннего Люка Перри, мир его праху. Но я себя вижу более – как бы сказать? – эклектичным. Немножко Джеймса Дина, немножко готики, немножко духовного – и вот это я. Гибрид. Такая у меня эстетика души.

– Понятно.

– В этом городе каждый тебя пытается изменить.

– Входит в должностные обязанности, – отозвалась я. – Приходит вместе со славой, и когда получаешь все на халяву и делаешь кучу денег, и оказываешься все время у всех на виду и тебе твердят, какой ты великий.

– Да мне плевать на всех, кто на меня смотрит.

– Не смотрели бы – не было бы тебе плевать.

– Может быть, – согласился он. – Но меня интересует только одно: делать хорошее искусство.

Это он «Дышащих» назвал искусством?

– Ну вот ты настоящий художник, – сказал он. – Я же вижу.

Он протянул руку, слегка пощекотал меня под подбородком. Чего он вообще меня трогает?

– В тебе все – про искусство, – сказал он. – Но это не отменяет, что ты до смешного очаровательна. Просто невероятно.

Он перевел руку к моей левой щеке, погладил ее. Я съежилась.

– Прости. – Он отдернул руку. – Очень давно мне хотелось так сделать.

Я посмотрела вдоль стойки. Там сидели четверо студентов, приезжих, пялились на нас. Меня завело, что они видели, как он мне щеку гладил. У меня от этой мысли закружилась голова – куда сильнее, чем от самого поглаживания щеки.

– И как давно? – спросила я.

– Что именно?

– Как давно тебе хотелось? Еще когда мы хот-доги ели?

– Ага.

– Черт, а я понятия не имела. А за ланчем с Офером?

– Определенно. И даже когда ты ела в туалете на вечеринке после кастинга.

– Определяющий момент, – заметила я.

– Но сегодня, сегодня же у тебя эстетика души!

Я расхохоталась.

На сцене стоял друг Джейса – Пол из Акрона, – недавно обросший, в костюме в клетку. Видимо, его тоже понизили до сред. Он пробивался через скетч о воздушном путешествии.

– Все самолеты застряли в девяносто седьмом, – говорил он. – И в каждом из них есть потайная комната, и там всегда отсасывают у Билла Клинтона.

– Хочешь отсюда смыться? – спросила я. – Вторую щеку мне потрогаешь. Глава шестьдесят восьмая