Вскормленная - Бродер Мелисса - Страница 29

Я ответила:

– Не знаю, просто так получается.

Я решила, что не буду молиться о знаке. Но я и не знала толком, как молиться – еще один недостаток моего образования в еврейской традиции. Я могла вспомнить, как строили миниатюрную сукку из крекеров, глазури и конфет, с кражей половины материалов в ранец, чтобы потом я их съела у себя в комнате дома, под одеялом. Но никак меня не учили по-настоящему обращаться к Богу. Я себе представила запрос в «Гугл»: как заставить голема в тебя влюбиться. Может быть, на самом деле молитва – это и есть запрос к космическому «Гуглу». В этом случае синагогой может быть любой айфон. Поговорить бы тогда с рабби Йехудой по ФейсТайму.

Подошел официант, и я заказала тарелку пу-пу и ту же курятину в кунжуте, надеясь, что Мириам будет со мной есть.

– У тебя был когда-нибудь бойфренд? – спросила Мириам, когда официант отошел.

– Ну конечно! – ответила я, смеясь, будто это было очевидно. А потом до меня дошло. Вопрос был честный, и, с точки зрения Мириам, вполне могло быть, что и не было.

– А, – сказала она.

– А у тебя не было, да? – спросила я. – Кажется, я готова предположить, что угадала.

– Нет, – ответила она. – Конечно, нет.

– А девушка у тебя была?

– В смысле?

– Ну, была у тебя дружба с девушкой?

Она покраснела. Видно было, что она вполне меня поняла.

– У меня были девушки, конечно, с которыми мы дружили. Но никогда ничего такого.

Больше она не сказала ничего. Не сказала «я гетеросексуальна» или «я не лесбиянка». Не сказала, что не было и не будет. Я не решилась допытываться дальше.

Когда принесли тарелку пу-пу, Мириам мне сказала, чтобы я не стеснялась и ела первой, если голодна, а она только немножко поклюет.

Ситуация становилась трагической. Весь же смысл был в том, чтобы делиться!

– Ну, оба яичных рулета я не съем, – сказала я. – Так что можешь сразу взять один.

– Окей.

Она взяла рулет, и когда от него откусила, кажется, ее отпустило слегка. Тогда она положила еще с блюда себе на тарелку.

Мне приятно было смотреть, как она ест, как она слизывает с губы каплю соуса, потом облизывает пальцы. Она ела как женщина, для которой еда не содержит дилеммы, не влечет беспокойства, не связана с трудностями. Я видела, как она успокаивается с каждым куском, и поняла, что не только восторг заставляет ее есть таким образом.

– Так что, у ортодоксов парням и девушкам запрещено прикасаться друг к другу? Даже у современных ортодоксов?

– Именно так, – ответила она.

– И в запретной зоне не только поцелуи, но даже обняться или за руки держаться нельзя?

– С парнями я никогда не держусь за руки.

– А с девушками? Девушкам разрешено друг с другом обниматься?

– Разрешено.

– А держаться за руки?

– Могут, конечно, если хотят.

Она чуть прищурилась и положила палочки на стол.

– Я просто из любопытства, – сказала я. – Ты не против ведь, что я задаю тебе эти вопросы?

– Не против, – ответила она, глядя мне в глаза.

Мне хотелось знать, можно ли девушкам друг с другом целоваться. Но я промолчала, взяла себе курицы. Она мне показалась жесткой, и не знаю уж, как мне ее было глотать. Пришлось жевать и жевать. Жевать, пока жевать не стало невозможным. А тогда еще немного пожевать.

Глава сорок пятая

– Пожалуй, Бетт мне больше нравится, чем Одри, – шепнула я Мириам в полутьме кинозала.

Мы уже пятнадцать минут смотрели «Все о Еве». Мириам посасывала конфетку из пакета, который мы взяли на двоих. Еще у нас был пакет арахисовых «M&M», который мы купили и поставили между собой в держатель на подлокотнике.

– Я тоже так подумала, – прошептала она, гоняя во рту конфету. – Бетт крутая внутри и снаружи, правда ведь? И это хорошо, это класс. А Одри снаружи хрупкая, а внутри ты знаешь, как она тверда. Это как у арахисовых «M&M’S». Она повыше классом будет.

– Но ведь арахисовая «M&M’S» должна таять во рту, а не в руках, или как там?

– И все знают, что на самом деле это не так.

– Ну, ладно.

Мы замолчали, какое-то время молча смотрели кино и жевали конфетки. А потом я шепотом задала еще один вопрос:

– А держаться за руки в кино – это как?

– Чего? – переспросила она тоже шепотом.

– Держаться за руки в кино? Девочкам это можно?

Она замолчала надолго. Я уже думала, что она просто проигнорирует вопрос, и мне стало за него неловко – будто я какую-то черту переступила. Я ведь притворялась невинной и наивной, не знающей, что можно и чего нельзя делать девушкам-ортодоксам. Но в кино держатся за руки только влюбленные, это все знают.

«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я про себя.

На экране черно-белая Энн Бакстер сидела на лестнице с черно-белой Мэрилин Монро, говорила, воркуя, черно-белому Гэри Мерриллу: «Если больше ничего нет, то есть аплодисменты. Я слушала за сценой, как аплодирует публика. Это как… как если бы волны любви перехлестывали через рампу и окатывали тебя».

Мириам неожиданно повернулась ко мне. Я почувствовала это движение, ее дыхание рядом с моим ухом.

– Да, – шепнула она. – Девушкам можно держаться за руки в кино.

Я смотрела прямо перед собой, на экран, и не смела шевельнуться. Попыталась посмотреть на нее уголком глаза, в профиль, и она, кажется, улыбалась. Но я не была уверена, я не знала, что делать. Потянуться к ней, как ко мне парни тянулись – вот так, поднять и вытянуть руку? Или сделать вид, что полезла за конфетой, а потом накрыть ее руку ладонью?

Сосчитав от десяти до одного, я подвинула руку к конфетам, но когда их нащупала, провалила миссию. Вместо того, чтобы обогнуть пакет и направиться к настоящей своей цели, я засуетилась, и моя рука оказалась в пакете. Зачерпнув несколько, я сунула их в рот и вернула руку в базовый лагерь – к себе на колени.

– А зачем? – вдруг шепнула Мириам.

– Что зачем?

– Зачем тебе это надо было знать?

Я посмотрела на ее лицо в свете экрана, на штрихи света и тени, играющие на бледной коже. Она была как луна, проходящая фазы в ускоренной перемотке.

– А! – ответила я. – Потому что я хотела тебя взять за руку.

И вот просто взяла.

Это было невероятно. Этим простым жестом я стала ближе к ней, чем кто бы то ни было. Ее рука в моей – это была интимность глубже, чем половой акт, чем все мои прошлые перформансы ради наслаждения.

Меня подхватила волна бесстрашия, я была выше всего мира, трепет пробирал до костей, электричество пронизывало от волос до кончиков пальцев ног: я держала ее за руку, и она мне это позволила. Ощущение счастья – и порыв ее защитить в этой темноте кинозала. Я застыла совершенно неподвижно. Была так спокойна, так полна ощущения нашей близости, единства, что любое микродвижение любой из нас было громчайшим заявлением на всю вселенную: движение ее пальца, звук, когда она сглотнула слюну. Я могла бы поклясться, что слышала собственный пульс. И фильм шел уже не на экране, а среди нас.

Вдруг она отпустила меня, и моя рука упала на кресло. Изнутри стала подниматься волна разочарования. Когда мы взялись за руки, это было как прибытие домой, как ответ на вопрос, как слово «да». Но она выпустила мою руку – и это, видимо, был другой, более окончательный ответ.

«Ну, да, – подумала я. – Значит, так оно и есть».

Я смотрела, как она шарит рукой в пакете с конфетами. Она для того меня и отпустила, чтобы конфетку взять?

Мириам сунула в рот конец конфетки, сомкнула на нем губы. И снова протянула руку ко мне. Я ей слегка эту руку пожала, и снова по мне пробежали искры, по каждому дюйму кожи, по каждому волоску на голове. Ощущение восторга.

И так мы сидели долго, не шевелясь, и Мириам только иногда отнимала руку – взять новую конфетку. Мы не глядели друг на друга – ни я, ни она. И единственное свидетельство, что мы – разные личности, бывало заметно, когда одна из нас отпускала руку, чтобы взять конфетку или что-то на себе поправить. Первый раз, когда я отпустила ее руку, чтобы потереть лоб, мне было страшно. А что, если пока моя рука будет путешествовать, переменятся правила, и ее рука станет вдруг для меня запретной? Или просто, когда я верну руку на место, руки Мириам там не будет? Я быстро потерла лоб, потом снова схватила ее руку, выдохнув с облегчением, когда нашла ее на месте. И каждый раз, когда наши руки соединялись снова, это был возврат блаженства.