Вскормленная - Бродер Мелисса - Страница 22

– Завтра можем спать, пока мальчики в синагогу пойдут, – сказала Мириам, вставая. – А тогда как следует поедим за ланчем, и познакомишься с нашими друзьями – они завтра придут. Отличные два дня проведем. Что за шаббат без субботы?

– Так я даже смену одежды не взяла и ничего вообще, я же не думала… не собиралась ночевать.

– Аяла тебе одолжит что-нибудь, – сказала миссис Швебель и повернулась к младшей дочери: – Дашь Рэйчел что-нибудь переодеться?

Аяла мрачно на нее глянула.

Вообще я терпеть не могу ночевать в чужом доме – не только потому, что у меня меньше контроля над тем, что я ем, но я вообще не люблю чужого присутствия. Предпочитаю спать в полном отделении от людей. Но что это значит для нас с Мириам – надраться вместе, а потом для меня – остаться ночевать? Я чувствую тревогу, но тревогу радостную.

– Все, договорились, – закончила миссис Швебель. – Девочки, быстрее. До заката три минуты.

Глава тридцать четвертая

В цоколе все было для меня уже приготовлено. Диван-кровать раскрыт и застелен розово-зеленым одеялом, старым, но уютным. Все тут было как во всем доме: мягкое, старое, но уютное. Мне подумалось, что для некоторых смысл жизни – тактильные ощущения, расслабление, хорошее самочувствие и мироощущение. В семье Швебелей мог быть такой вот риторический девиз: «А почему тебе не взять три подушки? А почему не накрыться лишним одеялом? Почему не сделать просто уютно?»

– Я еще и нагреватель включу, – сказала Мириам. – Поставлю на малый нагрев. Если ночью захочешь сделать посильнее, делай.

– А Богу это как?

– Богу надо, чтобы ты не мерзла.

Мы вернулись за стол. Тогда миссис Швебель встала и зажгла свечи, обозначая начало шаббата. Провела руками перед лицом, будто дирижируя симфонией.

– Шхина, – сказала она. – Божественный свет.

Она начала распев благословения над свечами, и все семейство подхватило мотив. А мне приятен был факт, что эту песню я знаю. Старая добрая молитва «барух ата», которую мы учили в ивритской школе. Я знаю благословение над вином и благословение над хлебом, это просто разные варианты «барух ата». Здесь пели чуть на другой мотив, чем тот, которому меня учили. И когда они запели другие песни, я поняла, что это общее правило. Слова я почти все знала, но мелодии отличались. Швебели запели «Осе шалом», и вдруг мне стало очень одиноко. Это была любимая бабушкина песня. Они сейчас ее пели совсем на другой мотив, и мне хотелось сказать: «Нет, у вас же совсем неправильно, вот как надо!» В любом случае – научить их бабушкиной мелодии.

Но подумала: а вдруг как раз бабушкина мелодия неправильная? Мелодия, выданная низшим евреям и неверующим. И тогда мне стало грустно, что моя бабушка всю жизнь думала, будто поет правильно.

– Когда ты в шулу идешь? – спросил Эйтан, когда мы допели «Осе шалом».

– Я уже в школу не хожу, я работаю.

– Шулу, не школу, – поправила меня миссис Швебель. – Это синагога.

– А! Ну, я… я сейчас и в шулу тоже не хожу.

Я нашарила в кармане юбки одну из пяти никотиновых жвачек, которые туда положила россыпью.

– А какие ты еще песни знаешь? – быстро спросила Мириам.

Мне трудно было навскидку вспомнить. Была одна, которую я по-настоящему любила, выучила перед собственной бат-мицвой. У нее был красивый мотив, такой, который действительно уносил меня и создавал чувство, будто меня заполняет тихая благодать. Но я боялась ее петь, потому что она была на английском, не на иврите.

– Давай, – сказала Мириам. – Если знаешь «Осе шалом», то наверняка еще какие-то.

– Ладно.

Я набрала в грудь воздуху и запела:

– Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит! Древо жизни оно для них, кто крепко держится за него, и счастливы все, кто его держит!

– Интересно, – заметил мистер Швебель. – Тут на самом деле цитата из книги «Мишле», книги притчей. «Она есть древо жизни для них, кто взялся за нее, и благословен будет всякий, кто крепко ее держит».

– О как, – сказала я. – Класс.

– Я не знал, что это песня, – продолжал он. – Видимо, реформистская традиция. На иврите звучит как «Эц хаим ги ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар». Если хотите так петь.

И вышло так, что я их стала учить этой приятной мелодии, которую знала и любила, положив на нее ивритские слова, которые мистер Швебель терпеливо повторял, пока я их не запомнила. Глава тридцать пятая

А после пения мы стали есть и пить. Миссис Швебель приготовила потрясающий ужин: жареная курица с хрустящей маслянистой корочкой снаружи и сочным мясом внутри. Еще она была набита солоноватой начинкой, хрустящей, с сельдереем. К ней миссис Швебель подала что-то вроде яблочного компота, и вкус у него был как у яблочного пирога. Еще была тушеная морковь с корицей, блюдо из мясных шариков в кисло-сладком соусе, где плавали изюминки, и хала с маргарином.

Я представила себе, каково было бы тут есть, если бы я считала калории. Несколько бокалов вина – это уже было больше, чем мой прием калорий за обычным ужином. И слава богу, что я не считала и ела халу – сладкую и волокнистую снаружи, нежную изнутри. Как будто я себе в рот клала роскошную постель.

Я смотрела, как ест Аяла. Мириам, ее мать, отец и братья брали всего по второй порции и ели прожорливо, но Аяла свою порцию только поклевывала. Это вызвало во мне некоторый укор по отношению к себе, будто и мне бы следовало поступать так же. Но слишком все было восхитительно, чтобы сдерживаться. Я три раза сказала миссис Швебель, как вкусна у нее еда, и она каждый раз сияла. Говорила, что дети уже привыкли к ее готовке и потому не хвалят ее за кухонный талант. А когда я себе брала вторую порцию каждого блюда, она улыбалась.

– Как ты хорошо кушаешь, – говорила она.

Это мне напоминало, как горда была моя бабушка, когда мы ходили в «дели» на Второй авеню, и она говорила:

– Вот на этом огурчике твое имя написано.

– А правда, хорошо? – подхватила Мириам.

– Правда. Для такой худощавой девушки – просто прекрасно.

Я просияла, как герой. В свете свеч, в теплоте вина, в счастливой легкой семейной болтовне мне так легко было думать, что это и есть правда. Когда я встала помочь собирать посуду, миссис Швебель меня посадила обратно, укоризненно сказав:

– Ну нет, ты сегодня наш почетный гость.

Я совершенно естественно чувствовала себя своей. Они только потому так тепло отнеслись, что я еврейка? Но какая же я еврейка по сравнению с ними? А все равно они меня как свою принимают. И мне было очень приятно, что в своем гостеприимстве они совершенно не учитывают все прочие грани моей личности: чем я зарабатываю на жизнь, какие у меня интересы, чего я достигла. Мне не нужно ни кем-то быть, ни что-то делать, достаточно просто существовать, чтобы они меня любили. Как будто они любят мою душу без скорлупы, некую внутреннюю суть, и любят ее безусловно. Но нет, одно условие все же в этой любви было. Оно состояло в том, что я еврейка.

– Адив мне сегодня утром фотографию прислал, – сказала миссис Швебель, вытирая рот и передавая по рукам размытый снимок, напечатанный на листке компьютерной бумаги. Вы посмотрите на этот пуним.

Мне показалось интересным, что она дала себе труд распечатать картинку, а не разослать или показать нам с компьютера. Но мне стало не по себе. Не понравился мне вид Адива в форме и с автоматом.

– Бедняга Адив, – сказала Мириам.

– Почему бедняга? Это его решение, – возразила Аяла.

– Я знаю. Но он, наверное, по дому тоскует.

– Поздно теперь, – ответила Аяла. – Он вступил в армию.

– Это для него хорошо, – сказала миссис Швебель. – Хорошо, когда человек во что-то верит.

Она повернулась ко мне:

– Ты бывала в Святой земле, Рэйчел?

– Нет, – ответила я. – Не пришлось.

– Обязательно съезди! – велела миссис Швебель, и вся семья бросилась мне описывать тамошние красоты: Мертвое море и Масада, оливковые рощи и стены Иерусалима, кибуцы и ощущение, что вернулся домой. Они говорили так же, как мои дед с бабкой, с восхищением и почтением.