Вскормленная - Бродер Мелисса - Страница 16

Вдруг мне стало куда как свободнее.

– Ну, алоха! – сказала я.

– Не отставай от меня, – засмеялась Мириам.

– Так голова же отключится.

– В том и счастье.

– Чувствую себя избранной, – сказала я, снова прикладываясь к коктейлю.

– Опять спрошу: ты из каких евреев?

– Была из реформистов, – ответила я, – но сейчас вроде из никаких.

– И тебе нравится быть никакой? – спросила она.

– Вопрос же не в том, нравится или нет. Я просто не чувствую – ну, духовной, что ли, – связи с иудаизмом.

– Забавно, – сказала Мириам. – Никогда не думала, что тут надо что-то чувствовать. Может, потому, что я-то чувствовала всегда. Но ведь в Бога ты веришь?

– Не знаю.

Как-то все это становилось слишком всерьез для первого свидания или что оно такое у нас было. Я потянула коктейль через соломинку.

– Не веришь?

– Ну вот откуда мне знать? Бог же не пишет мне эсэмэсок «привет!» или еще как-нибудь.

– А вот это все что, по-твоему?

Она засмеялась, показывая на огоньки, на драконов, на зеркала и фонарики, на других посетителей, на себя, на меня.

Я промолчала.

– Это Бог, – сказала она, будто замечая очевидное.

– И это Бог?

Я показала на «Чашу скорпиона».

– Без сомнения, – засмеялась она. – Это, может, самое святое, что на свете есть. У меня половина родных алкаши.

– Правда?

– Нет. Но выпить все любят. Приходят люди в шаббат и остаются, и все мы перебираем. Каждую пятницу. Ты приходи обязательно, тебе точно понравится.

Ну почему она всегда во всем так уверена?

– Ты с родными живешь? – спросила я.

– Конечно, – ответила она, будто это самая обычная в мире вещь. – А ты по своим не скучаешь в такой дали?

– Абсолютно, – бросила я так небрежно, будто это была правда.

– Вот как, – тихо сказала Мириам.

Я рассматривала узоры и тени у нее на лице, изучала ее. У каждой черты был свой собственный обитаемый мир. Волосы цвета крем-соды или папирусных свитков, обрызганных светом ночного неба. Брови цвета львов, ленивых львов, принимающих солнечные ванны или лапами поедающих ночью масло при свете фонаря. Глаза: айсберги на гибель кораблям. Ресницы: дым и платина. Кожа – Дева Мария, а еще – очень младенческая. Нос: восхитительный, дышащий. Верхняя губа: розовый пион. Нижняя: роза. Зубы – сразу не скажешь, но открытый рот – все просто: валентинки-сердечки и вход в ад.

Я достала из сумочки принесенную помаду. Мне хотелось, чтобы этот внутренний рот вышел наружу, чтобы все стало красным.

– Это тебе, – сказала я, протягивая тюбик.

Он лежал в пакете с промокательной бумагой.

– Ой, как мило, – отозвалась она голосом толстой старой туристки, которой показывают живописный сенокос.

С каждой минутой становилось все страннее и страннее. Я еще глотнула коктейля и смотрела, как она облизывает нижнюю губу, открывая пакет. Светились в огнях бара ее папирусные волосы.

– Ой, – сказала она, вытащив помаду.

– Я заметила, что ты не красишься, но…

– Я просто не знаю, как это делать. Мама иногда меня достает, что мне пора научиться. Если не научусь, то мужа не найду. Так как она сама краситься не умеет совершенно, то и судить не может.

«Мужа, надо же», – подумала я.

– Ты думаешь, мне надо краситься? – спросила она.

– Да нет, конечно.

– Тогда накрась меня ты.

– Ладно.

Я развернула пластик, вынула тюбик из картонного футляра. Щелкнула крышкой.

– Выпяти губы.

Она раскрыла рот. Никогда еще так близко я не была к ее лицу. От нее пахло чистотой и мылом, а полуоткрытый рот сводил меня с ума. Мне хотелось ввести туда палец. Коснуться ее слюны, проследить очертания изгиба верхней губы, разрисовать ей лицо ее же слюной. Какие же у нее уже влажные губы. Даже слишком влажные, чтобы правильно их накрасить.

– Погоди, – сказала я. – Сейчас только одну вещь сделаю.

И осторожно своей матерчатой салфеткой промокнула влажность на ее губах. Потом прижала помаду, сперва легко, потом сильнее, играя тихую мелодию, потом другую. Красила намного гуще, чем надо, потому что останавливаться не хотела.

– Окей, окей, – сказала она.

Я вернулась на табурет и стала смотреть на нее. Колдовство. Она преобразилась. Несколькими штрихами из целомудренного ротика ягненка сделалась похотливая пасть, слепой щенок обернулся уличной шлюхой. Где раньше красота была чистотой, помада сотворила яркогубую, как поцелуй вампира, развратницу. Но самым классным, самым заводящим было, что невинность никуда не делась, она паром исходила от этого облика – будто девочка нашла женскую косметичку и не знает, не влетит ли ей за это, но ей понравилось.

– Вау! – сказала я, показывая ей эту красоту в зеркальной стороне футляра помады.

– Ммм, – ответила она застенчиво, разглядывая это отраженьице. – А симпатично.

– Чертовка, – сказала я.

Она широко улыбнулась, размазывая помаду по зубам.

«Дашь мне их вылизать?» – подумала я.

– Ладно, – бросила я небрежно. – Так что тут есть хорошего?

Глава двадцать пятая

– Начнем с супа вонтон, – сказала Мириам официанту, когда мы уже перешли на розовую банкетку. – Потом перченый стейк, курятина с кунжутом, вот эта специальная жареная лапша от шефа и жареная утка с рисом.

Официант выдохнул через поджатые губы, будто сомневался, что мы все это съедим. Или беспокоился, что действительно съедим.

– Да! – вспомнила Мириам. – Еще нам пу-пу – тарелку закусок. Ее сразу после супа, но до всех следующих блюд. Повару скажите, чтобы оставил на нее время.

– Извините, пу-пу есть только на четверых или на восьмерых, – ответил официант.

– На четверых нормально будет, – сказала Мириам и подмигнула мне.

У нее больше не было помады на зубах, зато в помаде оказалась вся соломинка. Как-то она очень уместно смотрелась с этой арбузной чашей и коктейльными зонтиками, будто девушка «ретро пинап» решила вечерок развеяться, никого не оставив равнодушным.

– Чего-нибудь еще, Рэйч? – спросила она.

– Нет-нет!

Я замотала головой.

– И еще две таких же, – сказала Мириам официанту, показывая на «чаши скорпиона». – Только очень холодные.

– Все, мне хватит, – возразила я.

– Ладно, одну. Она у меня отопьет, – решила Мириам. – Потом посмотрела на меня: – Не справляешься? – спросила, ухмыляясь.

Моя реакция на суп вонтон была ей приятна. Когда я прокусила первую ложку, мягкая лапша освободила чесночное содержимое, струя соленого бульона брызнула мне в рот, и я испустила громкий стон.

– Что, хорошо? – спросила Мириам.

– Господи боже мой! – промычала я с набитым ртом.

– Я тебе говорила, что ресторан классный. Кошерный – не обязательно значит плохой.

– А я так и не думала.

Где ей знать, что любая китайская еда, хорошая, плохая, сейчас была бы для меня восхитительна – я ее столько лет не пробовала.

– И вонтон у них полностью на курице, – сказала Мириам гордо. – Без свинины.

– Ух ты.

Я смотрела, как она работает ложкой, оркеструя каждый глоток. Первым делом она в миску бульона добавила пряной горчицы. Потом методично, вонтон за вонтоном, стала разламывать их пополам, окунать половинки в утиный соус и только потом закладывать в рот. Я последовала ее примеру, действуя тем же методом. Вонтоны лопались у меня во рту, устраивая сладко-пряный праздник.

И тут приплыла тарелка пу-пу.

– Дорогу, дорогу! – провозгласила Мириам, когда возле нас оказалась деревянная чаша, пылающая изнутри огнем.

И мы начали дважды обмакивать все, что на ней лежало: яичные рулеты, рисовые рулеты, луковые оладьи, клецки.

– И сливового соуса еще! – сообщила Мириам официанту. – Да побольше.

И еще раз, когда принесли наше основное блюдо:

– Еще сливового соуса!

Она ткнула ему миску, будто он должен был знать, что мы решим ванны принимать из этого соуса.

А мне и правда хотелось в эти соусы погрузиться. Перченый стейк был так хорош, что я готова была подливку съесть отдельно. Слышимо вздохнув, я положила в рот нежный кусочек мяса, сопроводив его ломтиком лука. Черт побери, они вина, что ли, в эту хрень добавили?