Вскормленная - Бродер Мелисса - Страница 11

– Ты всегда ешь в туалете? – спросил Джейс. Глава шестнадцатая

– А где Адив? – спросила я в ответ на приветствие Мириам и ее широкую улыбку.

– Вещи собирает, – был ответ.

– Вот как?

– Возвращается в Израиль, базовое обучение. Собирается служить в АОИ.

– Вот как.

АОИ? Ситуация тревожнее, чем я себе представляла. Может быть, не так уж это неожиданно. Адив мне всегда казался таким, который «выполняет приказ». И умеет принимать команды – по крайней мере с йогуртовой машиной, чего про Мириам не скажешь.

– Послушай, – начала я, пока она еще не наклонилась к машине. – Йогурт я хочу только до краев стакана, не выше.

Сказала твердо и серьезно.

– Окей, – ответила она, пожимая плечами.

И наполнила стакан, превышая край на несколько сантиметров – может быть, нарочно.

– Какой тебе топинг? – спросила она.

Значит, продолжаем ту же игру.

– Никакого топинга не хочу.

– Тебе же понравились блестки в тот раз?

И еще как понравились, это да.

– Они были чудесные. Но я предпочитаю без ничего.

– Может, на этот раз другой топинг?

– Нет, и так хорошо.

– А вот этот? Ну почему ты не хочешь, чтобы я тебе сделала что-нибудь особенное? Если не понравится, дам тебе просто чистый йогурт до краев, точно как ты хочешь.

Это заманивание, запугивание ириской. Хотела я ей сказать, чтобы отстала, что она разрушает в моем мире что-то надежное и восхитительное. Но какая-то другая часть моей личности – та, которая лакала йогурт с блестками, демон моего прежнего неутолимого голода, почувствовал, что ее энтузиазм его освобождает.

Я открыла рот и сказала:

– Окей.

И когда я это сказала, Мириам тоже повторила: «Окей».

И улыбнулась мне широко, засветившись вся как свеча. Я почувствовала, как рассасывается моя тревога. Ушел страх, что она хочет меня разрушить, подозрение, что она хочет отделить меня от меня же, заставить меня себя самое ненавидеть, чтобы я полетела, вертясь, в бесконечность, ничто, пузырь, такой огромный, что меня увидеть можно будет лишь частями, такой неуправляемой, что меня никогда не удастся обнять, просто ошеломительная бездна, просто опустошенная, просто мертвая. Посмотрела на ее улыбку и подумала: любовь.

Она молча переместилась к полке топингов, перелилась в своем длинном синем платье, в том самом, в котором я ее впервые увидела. Я следила взглядом за округлостями ее тела, они перекатывались и перекатывались сверху до самого пола. Интересно, что она собирается делать. Мне было страшно. Сколько раз я мысленно делала себе йогурт, но никогда ведь не думала, что эти фантазии реализуются? Я даже не хотела бы, чтобы они реализовались. Фантазировать, казалось мне, это безопасно, потому что так крепка моя внутренняя стена. Она толстая, и она в моей власти. Но сейчас Мириам бледной рукой сняла металлическую крышку с горячей помадки, как чародейка у тигля, и в тигле не низкокалорийная, а обыкновенная горячая помадка. И Мириам зачерпывала ее разливной ложкой.

И на моих глазах эта ложка оставила на конусе три большие лужи, и йогурт опустился под этим теплым расплавом, а сам расплав стал капать с боков, как-то вулканически. После каждой ложки я думала, что вот сейчас она остановится, но она не останавливалась, а добавила четвертую, потом пятую, и йогурт совсем превратился в Везувий. Мириам на секунду остановилась, потом посыпала все сооружение слоем молотого арахиса.

Я оцепенела. В самых разнузданных мечтах я не воображала себе добавку арахиса к топингу.

Последним штрихом она шлепнула взбитых сливок – всего ложечку, и сбрызнула сверху клубничным сиропом.

Она мне сделала десерт из йогурта. Такой можно было бы увидеть в фонтане газировки в сороковых или в винтажном магазине домашней утвари. Это был бросок в прошлое, еда иной эпохи, прибывшая сквозь время на прилавок «Йо!Гуд». В этом поступке была невинность, совершенно детская. Такое отношение мог встретить ребенок у любящего его взрослого, желающего его наградить просто за то, что он существует.

Когда она протянула мне этот стакан, мы соприкоснулись руками. Пальцы у нее были невероятно мягкие.

– Спасибо, – сказала я.

И не знала, что делать дальше. Да, я разучилась говорить «нет», но и есть я тоже разучилась. Рука стала неметь: йогурт был тяжелый. А придвинуть стакан к себе или отодвинуть от себя я не могла. Прикосновение ее руки как-то меня парализовало.

Может быть, она сотворила чары, которые передаются прикосновением.

«Ложку, – подумала я. – Возьми. Себе. Ложку».

Как со стороны я увидела себя, берущую розовую ложечку из стойки на прилавке. Скованными движениями я ее взяла и погрузила в мороженое. Пробила взбитые сливки и помадку до самого йогурта. Мне хотелось ощутить вкус всего этого сразу: йогурта, помадки, клубничного соуса, взбитых сливок и арахиса.

Я поднесла ложку ко рту, а он уже знал, что делать: открылся. И я вбросила в него содержимое ложки.

Это был аккорд оркестра – столько разных вкусов одновременно. Сперва орешки, смешанные с клубникой, вроде как арахисовая паста на тосте с джемом. Скачком добавилась к орехам помадка, создавая ощущение конфеты. И отдельным раем были взбитые сливки с клубникой, как песочное печенье чистой радости. И все это я ощущала в унисон и при этом по отдельности. Они сосуществовали в гармонии, и каждый ингредиент сохранял собственную индивидуальность.

– Хорошо? – спросила Мириам.

– Ага, – ответила я.

Взяла еще ложечку, просмаковала, проглотила.

– Чудесно, – сказала я. – Ты и вправду умеешь готовить десерты.

– Спасибо, – отозвалась Мириам. – Когда тут работаешь, начинаешь понимать, что с чем по-настоящему хорошо. В следующий раз я тебе свой личный рецепт сделаю. У меня он называется «Мятное объедение».

– Очень красиво звучит, – согласилась я.

Тут она показала себе на рот и сказала со смешком:

– У тебя шоколад на губе.

Я полюбовалась, какие у нее розовые губы – как пастельный несравненный белый шоколад, продаваемый как топинг.

Стерев с губы шоколад и сказав «спасибо», я сообразила, что никакого замешательства не испытала от того, что лицо было грязным. Не вытолкнули меня через портал от удовольствия к стыду. Ощущение было – как у невинной, как у девочки, которая ничего плохого не сделала. Очень я была милой и своей радостью, и тем, что лицо у меня испачкано.

Прощаясь и уходя, я уже знала, что будет дальше. Мне никак и ни за что не подсчитать, сколько было калорий в этом мороженом. Можно было прикинуть приблизительно, но очень трудно определить, где и сколько было клубничного сиропа, шоколадной помадки и арахиса. Даже не трудно, а просто невозможно. Я переступила черту, пусть даже только на сегодня, и возвратиться обратно способа нет.

А если так, то в один этот день я себе позволю есть все, чего мне хочется, все то, чего я себя лишала годами. Все равно этот день пожертвован мороженому, и единственный логичный следующий шаг – это похоронить его под горой еды. Похоже на гильотину, избавляющую от головной боли. Но очень уж я устала от этой головы.

Глава семнадцатая

Прежде всего я бросилась в «Иммэкьюлейт конфекшн» – булочную, мимо которой всегда хожу в офис и обратно, и купила ломоть пирога с шоколадным муссом, политого темным шоколадом, ломоть морковного торта со сливочным сыром, печенье M&M, желтый капкейк с шоколадной глазурью, шоколадное печенье размером с мое лицо и вафельную трубочку с сырной начинкой.

Все это стоило 34 доллара 20 центов, но я так была горда, что вот я, тощая, все вот это заказываю, такое дурацкое чудо природы, что ест, ест и ест, а на фигуре не отражается, – что заплатила с радостью.

Пакеты я отнесла к своей машине, стоящей глубоко в кишках парковки. Села на водительское место и включила отопление на полную. Открыла все пакеты, шевеля пальцами, как пианистка, сунула два пальца в глазурь морковного торта, облизала. Начала смешивать и сочетать, макать и в рот засовывать: печенье M&M в шоколадную глазурь, шоколадные чипсы в крем вафельной трубочки.